Однажды, в галактике Альдазар (СИ) - Чернышова Алиса

— Ты почему со мной так разговариваешь?

Владимир мысленно простонал.

— Я слегка занят, если ты не заметила.

— Почему все мужчины постоянно говорят мне, что заняты?! У меня срочное дело! Я что, по-твоему, совсем дура? — она подходила всё ближе, радостно включив режим бензопилы.

— Тебе сказать честно? — фыркнул он, фиксируя броню для погружения. Вырубить эту шокером, что ли…

Он на самом деле не смог бы сказать, что именно его насторожило. Что-то неправильное почудилось в движениях, мимике, тенях… Пожалуй, сработал инстинкт, не раз спасавший жизнь.

Он отшатнулся, схватился за оружие — и грёбаная тентаклиевая тварь, растопырив щупальца, бросилась на него.

Эйм. Здесь. Сейчас. Какого хрена?!

Владимир успел схватиться за оружие — у него был опыт и хорошие рефлексы. Заряд замедлил тварь, но не остановил совсем, и он в отчаянии шарахнулся назад, надеясь выгадать время. Он попытался ударить, но щупальца обвились вокруг его запястий.

Он привык резать проклятых тварей на кусочки в лабораториях, под защитой хорошего оружия и отрядов спецназа. Он знал, как вскрыть твари череп, куда точно нужно ударить, чтобы связь между Эймом и симбиотом оказалась нарушена. Он лично заманил в ловушку нескольких Эймов, потому прекрасно понимал свои шансы.

Он попытался соединиться с виртом, но обнаружил полную блокировку сигнала. Он хотел заорать, но с щупальцем в глотке это сделать довольно сложно. Он дёрнулся, но кости в его руках хрустнули, ломаясь под тяжестью давления.

— Ты прав, — сказал Малатеста ласково, — каждая служба должна быть оценена по заслугам.

И Владимира не стало.

* * *

“Неоптимально”, — сказал Двадцатый.

У Малатесты на этот счёт было своё мнение, менее цензурное, очень длинное и более эмоциональное. Но, справившись с мерзким тошнотворным привкусом, он заключил:

— Какая же, мать его, гадость.

Двадцатый согласно шевельнул щупальцами.

“Мы должны стать им,” — напомнил Двадцатый.

— Ненавижу свою работу, — пробормотал Малатеста.

“Это для нашей колонии”, — с едва заметной ноткой сомнения заключил Двадцатый.

— Мой хозяин — идиот, — Мал ненавидел эту часть работы. Вот правда. Его тошнило от одного беглого взгляда на этого вот, с позволения сказать, высшего примата. И мысль о том, чтобы оказаться в его теле и в его голове, вызывала у Малатесты маету. И желание уволиться. Ностальгические воспоминания о любимом офисе, секретарше и стейках накатывали с новой силой. Опять же, на "Эл-дорадо" сейчас наверняка происходило всё самое интересное, например, игра "ДеймосVSБобриха" была в самом разгаре. На фоне этого у Мала были вполне обоснованные подозрения, что Деймос на волне азарта и некоторых… не вполне свойственных ему эмоций может натворить такое, что Малу потом придётся долго и нудно разгребать.

Собственно, если совсем честно, то он был в этом на сто процентов уверен.

Но с начальством не спорят, верно? Особенно когда это начальство — твой лучший друг, спаситель и единственная семья в одном существе. Тут в дело вступает уже не та фанатичная преданность, которой требовал в своё время Канцлер (и которая Малу, будем честны, давалась плохо), но нечто совершенно другое. Эмоции, которые Мал испытывал к Деймосу, были в разы сложнее и глубже просто преданности и благодарности. Потому Мал был готов на многое.

Даже играть в бобров. Даже спасать идиотов. Даже натягивать на себя личность крайне неприятного со всех сторон существа.

Вообще Малатеста был неправильным Эймом. Собственно, Малатеста — это было имя, данное Деймосом. Изначально его звали Эйм-20/118. Ну, и ряд рабочих имён, уместных “в поле”. Но Малатеста был не совсем правильным Эймом — как и Двадцатый был не совсем правильным симбиотом. Они, можно сказать, друг друга нашли.

“Мы ломаем его совсем? — уточнил Двадцатый. — Или как ту самку?”

“Совсем, — вздохнул Малатеста. — Причём с полным погружением. Ты помнишь задание.”

“Может, просто убьём, считав поверхностную информацию? — вопреки всем законам психологии Амо, в мыслеголосе Двадцатого отчётливо звучало сочувствие. — Я могу растворить всю его органику, не превращая его в полноценную часть колонии.”

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

Малатеста скривился.

“Надо. Фобос ждёт от Деймоса полный отчёт”.

“Выполняю,” — сочувствия в тоне Двадцатого стало ещё больше.

А потом Малатеста забыл себя.

Сколько всего может поместиться в одной доле секунды? О, вы бы удивились. Время кажется незыблемой субстанцией, но на самом деле оно не незыблемо. Оно может быть очень разным — в зависимости от скорости, с которой двигаешься ты сам.

Импульсы в умирающем мозгу человека стандартной модели, как показывает практика, очень быстры…

…

И вот он уже рождается.

В довольно благополучной семье, на самом деле: нижняя граница среднего класса, ничего ужасного или крамольного, никаких кошмаров с голодом или побоями, никаких лишений. Родители — типичные менеджеры очень среднего звена на индустриальной густонаселённой луне-миллиарднике, из тех, где “маши крыльями, или сдохнешь”. Слишком маленькие, чтобы ощущаться чем-то по-настоящему великим, слишком большие и густонаселённые, чтобы быть полным захолустьем. Сколько разбросано таких планеток по склонному к колонизационным амбициям Земному Союзу? Ох, не сосчитать…

Перед глазами мелькают пейзажи пост-космической агломерации с их куполами, многочисленными высокотехнологическими производствами и верфями для сбора кораблей.

Он ненавидит эти картины. Он ненавидит улицы, и людей, которые постоянно куда-то спешат, и верфи, на одной из которых ему, наверное, предстоит однажды работать. Отправлять корабли — и смотреть им вслед… Звучит, как кошмар. Звучит, как приговор, как расписаться в том, что ему никогда не улететь самому.

Но больше всего он ненавидит своих родителей — люто, по-подростковому страстно.

В общественных глазах, у него отличная семья. Они одевают его, обувают, заботятся о его образовании; они не забывают сбрасывать деньги на его вирт-счёт; они по-деловому щепетильно следуют советам из популярных книг о том, какой именно должна быть жизнь ребёнка…

Они никогда не видят его. У них нет для него времени. С самого начала, с того дня, как они заказали его зарождение в банке жизни, он для них — немного инвестиция, немного гражданский долг и немного — интересный девайс. Его будущее продумано, а настоящее очевидно. Он должен соответствовать ожиданиям…

Он ненавидит соответствовать ожиданиям.

Он ищет выход из того, что кажется ловушкой.

В вопросах воспитания детей, как и во многих других, его семейство консервативно. Они выполняют все рекомендации планетарной администрации, они переживают о том, чтобы их ребёнок вырос достойным гражданином. Они полностью доверяют системе воспитание ребёнка. Да и у них, собственно, неет времени ни на что иное.

Он довольно быстро понимает, как много можно получить, если работать на систему. Непослушание карается, послушание помогает получить власть. Это простые постулаты, очень понятные. А ещё они помогают сделать так, чтобы на тебя, наконец, посмотрели. Чтобы тебя увидели.

Работай на систему, подчиняйся ей — и ты получишь право быть выше других. Лучше. Слышать похвалы. А может, и наказывать тех, кто хуже… Для таких, как он (тех, которых не замечают) это очень заманчивая опция.

13

Он взрослеет. Он всё ещё наблюдает, как корабли уходят с верфи. Это зрелище завораживает. Он ищет способ улететь с ними, стать чем-то более значимым, чем он есть. Он начинает интересоваться женщинами, и чем дальше, тем больше его они злят. Те, которые готовы со всеми, готовы и с ним, но это не интересно. Ему нравятся девчонки высокого класса, с породой, мозгами и стилем… А таким он не интересен. Таким тоже нужны порода, мозги и стиль… то есть, деньги и власть. Что же ещё, правда?

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

С мозгами у него всё не слишком радужно. Дураком не назвать, но и слишком умным тоже. Слишком умные, эти прутся в робототехники или другие профессии для головастиков. И живут в шоколаде. У него так не получается. Он, пожалуй, может в спорт — но не до такой степени, чтобы это считалось выдающимся. Тем более что большинство серьёзных спортивных занятий требуют или полного отсутствия кибер-модификаций, или строгой их регламентации. Он же делает себе импланты в мышцы и скелет, чтобы стать более сильным.