Цитадель Гипонерос - Пьер Бордаж

отличие от большинства женщин других народов Вселенной, грудь тропикале с годами не обвисала: с момента полового созревания они регулярно покрывали ее растительной мазью, которая сохраняла их крепость и в конце концов окрашивала их в нежно-зеленый цвет, и этот уход они прекращали только на время месячных или кормления грудью. Мужчины поддерживали свою энергичность с помощью схожих снадобий (миссионер использовал их с избытком), и могли активно принимать участие в праздниках плодородия до самой своей смерти. Нередко случалось, что старцы прощались с жизнью в объятиях женщины; такой способ покинуть мир живых считался одним из самых желанных в провалах Платонии, потому что, согласно местным поверьям, обеспечивал умершему вечное наслаждение.

Миссионер поклонился, подошел к старейшинам и начал с ними перешептываться. Местные часто поглядывали на Афикит и Йелль; в их глазах не было ни следа враждебности, только проблески восхищения, уважения и опаски.

— Они согласны лечить вашу дочь, — с широкой улыбкой сказал миссионер. — У них уже идет подготовка к церемонии празднования жизни. Но они говорят, что только поделятся силой растений, что ее исцеление будет зависеть от нее и от вас. Вы, ваша дочь и двое ваших друзей — хохим алебохи, существа, спустившиеся из света, и вы и только вы можете определить собственное будущее. Они послужат инструментами, а музыкантами остаетесь вы. В личном порядке, однако, я хотел бы предупредить, что эта церемония небезопасна: если ваше желание жить недостаточно сильно, растения вас подавят.

Афикит выпрямилась, пристально посмотрела на четырех старейшин, затем жестом указала на Йелль.

— Вот то, ради чего я должна жить, — медленно выговорила она.

— Тропики вам возразили бы, что долг — это не желание, а желание касается только самих нас.

— Желание меня покинуло: мужчина, которого я люблю, ушел навсегда.

— Может статься, он ушел потому, что желание покинуло вас…

Бирюзовые радужки Афикит и золотые искорки в них разом потеряли блеск, посветлели, почти растворившись в белках глаз. Она постаралась не подать вида, не потерять прямой и гордой осанки, но слова миссионера растравили глубокую и болезненную рану. Стремления к жизни у нее не было с самого рождения. Она всегда как будто наблюдала за собственной жизнью со стороны, нейтрально и безразлично — даже те шестнадцать лет, которые провела на Матери-Земле с Тиксу. Иначе она бы не отпустила его, она бы так сильно его любила, что они бросили бы вызов блуфу вместе и сразили его. Тиксу вырвал ее из лап работорговцев Красной Точки, освободил от обезволивающего вируса, но она умудрилась угодить в руки имперских сил и впасть в беспамятство на три с лишним года. Она была мертвой звездой, неспособной самой излучать, отдавать свой свет, свою энергию притянувшимся к ней мирам. И дочь ее ушла в собственное странствие оттого, что она не сумела привить ей тягу к жизни. После ухода Тиксу только Жек Ат-Скин смог отогреть заледеневшее сердце Йелли.

Ноги под молодой женщиной пошатнулись, но она не позволила себе упасть, чтобы не дразнить бавалохо зрелищем своей слабости.

— Я готова, — твердо сказала она.

*

Светящиеся папоротники, куда более крупные, чем в провале, давали свет — довольно ровный, но не позволявший разглядеть границ огромной пещеры. Бледные и пузатые колонны сталагмитов, острые кончики сталактитов, исковерканные очертания стен придавали всему ансамблю странный вычурный вид.

Рев подземного потока оглушал. Бавалохо молча собрались вокруг Камня Жизни — каменного возвышения в форме вульвы, на котором покоилась полностью обнаженная Йелль. Перед тем, как поднять ее на камень, две женщины сначала покрыли ее зловонной мазью, которая отемнила белизну ее кожи, и она выглядела издали как главный персонаж похоронной церемонии. Джулианский кориндон приобрел отчетливо черный оттенок.

Чьи-то руки схватились за стихарь Афикит, и она на шаг отступила.

— Не мешайте им, — вмешался миссионер. — У тропиков считается, что одежда — помеха для растений. Не пугайтесь: на оккультные церемонии в Бавало пристойность звать не принято.

И Афикит прекратила артачиться и дала себя раздеть. Женщины увлекли ее к подножию Камня Жизни и стали, методично черпая из огромной раковины, обмазывать ее кожу той же пахучей мазью, что и Йелль. От прохлады пещеры и вязкой субстанции Афикит пробирал озноб. Она не противилась, когда женские руки пробрались между ее бедер и сосредоточились на складках ее малых губ. Время от времени женщины приостанавливали работу, энергично оглядывали ее и произносили несколько слов на своем певучем языке. Они нанесли ей мазь на шею, на лицо, на макушку. Их пальцы задерживались в ее волосах, которые их явно зачаровывали своей податливостью, гладкостью и золотым отливом. Покончив со своим делом, женщины отошли и оставили ее у камня одну. Подсыхая, вещество затвердело и образовало твердую корку, которая не располагала к движениям. Поначалу Афикит не чувствовала ничего, кроме некоторого дискомфорта, но затем по ее тазу разошелся сильный жар, разлился по всему телу, и в череп, грудь, живот вонзились пылающие шипы. Боль была такой острой, что под сиракузянкой подкосились ноги, и она упала на землю. Сквозь капли слез на ресницах она мельком увидела коричневые силуэты тропиков. Они начали с идеальной синхронностью раскачиваться из стороны в сторону и бормотать нараспев набор звуков, перекрывающий рокот потока. Среди туземцев она заметила более высокий и светлый силуэт миссионера — раздевшись, он пел и раскачивался в такт со своей паствой Бавало. Сан-Франциско и Феникс, обнявшись, стояли немного поодаль, возле грузного желтеющего сталагмита.

Афикит повертелась, пытаясь облегчить боль, но только расцарапала себе спину, плечи и ягодицы. Она чувствовала себя так, словно погрузилась в поток расплавленной лавы. Женщине захотелось узнать, как переносит этот ужасающий жар Йелль (ей пришло в голову, что точно такие же страдания терпят истязаемые на огненных крестах крейциан), и подняла глаза к вершине Камня Жизни. Увидев на месте дочери скелет, она испустила долгий вой.

Тропики раскачивались все быстрее и быстрее, не теряя слаженности своих движений, и их глухое синкопированное пение заглушало шум потока. Афикит охватила убийственная ярость, поднявшаяся из самых глубин: от ее дочери, от ее маленького чуда, остались только побелевшие уже кости, кольцо муффиев Церкви, да несколько золотых прядей волос. Эти ужасные тропики и их миссионер, эти пожиратели человеческой плоти, они отравили ее своими настоями из трав. Она забыла о боли, ухватила камень с острой кромкой, встала