Джулиан Мэй - Вторжение

Дени с сомнением уставился на меня.

– Дядя Роги, если ты найдешь Шэннон или… Боже упаси… Вика – обещай ничего не предпринимать, а сразу уведомить меня.

– Клянусь! – Я порылся в кармане брюк и позвенел у него перед носом своим талисманом. – Клянусь Большим Карбункулом!

За день по шоссе перед въездом в отель промаршировало несколько сот Сыновей Земли. Они пели, скандировали, размахивали своими плакатами и знаменами; время от времени самые ретивые ложились поперек подъездной аллеи, когда микроавтобусы подвозили делегатов, разместившихся в отелях поблизости. Полиция не утруждала себя арестом лежачих – просто оттаскивала их с дороги и бережно складывала в уютную штольню, укрытую навесом на случай ненастья. Уже в сумерки, при виде аэробусов, прилетевших с аэродрома в Берлине, группа активистов попыталась прорваться к отелю через лес, раскинувшийся между отелем и железнодорожной станцией. Но полицейские обнаружили их, не успели они пройти и двухсот метров. Опергруппа окружила антиоперантных командос, вооруженных пистолетами, стреляющими краской, и предоставила им гостеприимный приют в окружной тюрьме Ланкастера.

Ко времени отлета делегатов на вершину яростный ливень разогнал всех пикетчиков, кроме жалкой горстки на шоссе. Я как раз закончил осмотр подвальных помещений и поднимался на первый этаж, когда моего сознания достиг мысленный окрик Дени:

Дядя Роги… Мы отбываем, я полагаю… и надеюсь, ты ничего не наше…

В бойлерной застал компанию игроков в покер, ответил я, и с трудом удержался от соблазна присоединиться, в одном из пустых салонов спугнул делегата из Шри-Ланки и делегата из Греции, занятых сравнительным исследованием метапороков. Никаких следов миссис Трамбле и Вика, Dieumercоbeau' note 142.

У нас тоже ничего. Люсиль, вероятно, права, когда говорит, что они давно уже выкатились, если вообще здесь были, я уведомил обо всем президента, он передал мне приветственное послание, чтоб зачитать на приеме, так, пожалуй, и поверишь в его искренность…

Держись, mon fоls. Празднуй как следует, единственное, о чем я сожалею, что не увижу мальчиков во фраках и бабочках.

(Образ. Интерьер аэробуса. Тусклые вспышки молний сквозь залитые дождем иллюминаторы. Нарядные делегаты всех наций чинно сидят в креслах. Шепот, напряженные смешки. Люсиль, немного бледная, улыбается двум долговязым, тощим пингвинам и маленькому, коренастому.)

Блеск! Жалко, лица не больно-то жизнерадостные. Черт побери, Дени, вам только траурного марша не хватает! Ну, с Богом! Все будет хорошо. Следуй за Большим Карбункулом, сынок, до самых горных высот!

Au'revoir, дядя Роги.

Стоя на лестничной площадке в быстро пустеющем вестибюле, я слушал рокот машин, устремляющихся к вершине. Снаружи уже стояла кромешная темень, дождь, сопровождаемый отдаленными раскатами грома, к счастью, лил не слишком сильно. На вершине погодка, должно быть, похуже, но транспорт столь надежен, что мог бы спокойно перемещаться в эпицентре урагана. Буря составит пикантный контраст с шикарной обстановкой и великолепной едой. После ужина все они соберутся у четырех каминов в главной гостиной шале и дадут друг другу обет возродить поруганные идеалы. Может, даже Тамара Сахвадзе снизойдет и совершит полет души из далекой Москвы…

Ладно, пора продолжать бесплодные поиски. На часах около семи. Служебные помещения опустели, как и номера делегатов. Народу много лишь в кухнях, где полным ходом идет уборка, и в двух барах, где собрались журналисты и прочий сброд. Начальник охраны Арт Грегуар появился в дверном проеме, стряхнул капли с куртки и сразу углядел меня.

– Привет, Арт. Какие новости?

– А-а, Роги! Тебя что ж, на большую кормежку не взяли?

– Сам не захотел – дела. Как у тебя-то?

Грегуар пожал плечами.

– На вершину всех переправили, теперь, надеюсь, все будет о'кей. У дороги остался десяток пикетчиков, да и те скоро потонут. На всякий случай держим под наблюдением взлетную площадку и отель, чтоб никакая тварь не вздумала их подпалить. Полицейские уехали в город перекусить и сменить носки. Но если понадобится, тут же примчатся.

– Ас другой стороны горы никакого движения?

– По радио сообщают: все спокойно. Кажись, Сыновья решили вас пощадить сегодня. Да и с дождем повезло.

Он отправился на кухню, а я побрел к служебным помещениям – как будто Шэннон Трамбле может спрятаться на стеллажах!

Я встал перед офисом управляющего, закрыл глаза и умственным лучом просветил все кабинеты. Никаких сигналов на оперантном уровне, да и нормальных не видать, если, конечно, какой-нибудь оперант намеренно не притушил их ауру.

И все-таки я что-то почувствовал.

Когда отпер компьютерный центр своим универсальным ключом и включил свет в помещении без окон, до меня донесся слабый царапающий звук из кладовки по ту сторону операторской.

Попытался сканировать ее, но не смог.

Застыв на месте, я попробовал загадочное препятствие на ощупь. За деревом и пластиком располагался слой невероятно мощной психической энергии. Это был даже не барьер, а облачность, заполнившая всю комнату – дымная, намагниченная, холодная, как смерть.

Я сразу понял: он там. Пробовал подать сигнал Дени… или еще кому-нибудь. Но телепатический крик не покинул пределов моего черепа. Я словно в трансе прошел между рядами компьютеров и остановился перед кладовкой, ожидая, что дверь откроется. Там, внутри, царили безумие и похоть, не имеющая ничего общего с нормальным человеческим вожделением. Что-то звериное, изголодавшееся насыщалось и никак не могло насытиться. По контурам я опознал человека, но он превратился в нечто совсем иное – причем по собственной воле.

Наконец ручка со щелчком повернулась, длинная полоса света стала расширяться, по мере того как дверь открывалась внутрь. Ни единый луч из операторской не проник в эту осязаемую черноту, и все же я разглядел Виктора. Он держал ее в объятиях. Их тела окутывал странный фиолетовый ореол. Светились только его губы, высасывающие алое излучение из энергетического цветка с четырьмя лепестками, который четко отпечатался у основания ее позвоночника.

Потом все кончилось. Комната ярко осветилась; посреди нее сидел Виктор, смотрел на меня без всякого удивления и подавал знаки подойти и полюбоваться на дело его рук. Как он догадался, что мне знаком этот рисунок – зловещий аналог нашего с Уме творения?.. Виктор был одет в серый костюм, а у ног его лежала совершенно обнаженная женщина. Тело ее обуглилось и потрескивало, на шее и на голове я насчитал семь белых стигматов, отметивших места энергетических источников, из которых он по очереди напился. Я не сомневался, что вместо наслаждения, испытанного Уме, тут была дикая, раздирающая боль.

– И еще будет, – спокойно сообщил он мне. – Я не могу расходовать себя на кремацию. Любопытно, что ты все понимаешь. Я… хочу знать побольше о том, что это такое. Думаю, ты можешь мне объяснить. Я прав?

– Да. (Нет, нет, нет, нет… )

Виктор засмеялся.

– Пойдем, я тебе кое-что покажу.

Как в кошмаре, я последовал за ним из отеля. Он беспрепятственно прошел к стоянке у северного крыла, где в темноте был припаркован автодорожный фургон. Дождь почти перестал, но с восточной стороны над горой то и дело сверкали молнии.

Я не столько видел, сколько ощущал другого человека за рулем фургона. Его почерк был мне знаком: старый Пит Лаплас, еще в бытность мою в отеле водивший поезд-кукушку.

Я забрался в фургон, и мы поехали.

– Ребята готовы к взлету по расписанию? – спросил Вик.

– Ребята всегда готовы, – отозвался тянучий голос. – Бедные ублюдки!

Он хохотнул, потом выругался, когда колесо фургона попало в выбоину и машина подпрыгнула. Фургон свернул направо, и я понял, что мы едем к станции.

– Вместе с О'Коннором захватим моего дядюшку Роги, – сообщил ему Вик. – Хочу, чтоб и вы, старые бздуны, полюбовались на ночной фейерверк. Угля в топке достаточно?

– Я свое дело знаю! – отрезал старик. – О своих заботься. Говорил я тебе, лучше б на аэроплане лететь.

– Ни в коем случае, Пит. Умники хоть и объявляют себя пацифистами, но не проси, чтоб я на это свою задницу в заклад поставил… Потише, потише, а то сиганем в водопад.

Мое сознание будто раскололось на части. Одна ревела от ужаса, другая спокойно подчинялась принуждению Вика, навечно признав его своим хозяином. А потом появился еще и третий психический обрубок. Он был самый маленький и неустойчивый из всех, затоптанный в пыль, почти похороненный в умственном катаклизме. Эта часть мозга приказывала мне выжидать удобного момента. Самая безрассудная часть моей личности – потому и победила. Я часто думаю, неужто все герои так устроены?

Фургон со скрежетом остановился. Вик и старая сволочь Лаплас вылезли. Возвращаясь, они с двух сторон поддерживали еле волочившую ноги фигуру. Разумеется, нельзя самого богатого человека на свете везти в кузове грязного фургона, потому Вик усадил его на переднее сиденье, а сам сел рядом со мной, и мы в молчании проделали оставшиеся до железной дороги километры.