Последствия старых ошибок (СИ) - Бэд Кристиан

О, я был прав! Слушать нас не захотели, и изображение откорректировали максимально быстро. Весьма недовольное изображение, я–то видел.

Законный братец красавчиком не уродился. Но самомнение у него оказалось на высоте: метрах в полутора над нами, примерно.

— Чего висим, кого ждём? — спросил я голоизображение. — Звук заело?

— Не долго мучилась старушка в высоковольтных проводах. Её обугленная тушка на птичек нагоняла страх, — пошутил Эмор.

Шутка была исключительно бородатая. Я её ещё от дедушки слышал.

Пискнула «готовность к активации», я нажал «подтверждение», и техники начали распылять воду. Кристаллический порошок взбухал пеной, проникал в малейшие трещины в камнях и прорастал стрельчатыми друзами. С треском лопался камень… В какой–то момент «кривая напряжения» была пройдена, и вниз обрушилось сразу полкоридора, но камень продолжал трескаться и рваться. Живые кристаллы могут и планету превратить в облако каменной крошки. Процесс роста легко становится неуправляемым — ведь вода присутствует и в воздухе, и в системах жизнеобеспечения. Да и живые организмы — тоже вода. И охраняющим подвалы есть теперь, чем заняться. Участок поражения нужно обозначить, дезактивировать. Без распыления воды рост кристаллической массы будет символическим, но он будет. Живые кристаллы — мерзкая штука, я тебе скажу.

На втором ярусе было просторнее и мы тут же развернули модули экранирования, не давая с нами связаться. Но наши враги знали, примерно, где мы, и голофигура снова вспухла на пересечении силовых линий. Теперь она совершенно окривела, потому что мы успели выставить электромагнитные щиты, искажающие чужие сигналы.

Эрцог хочет переговоров. Ну что ж, и мне время дорого.

12 часов 11 минут

Если бы я шёл на встречу с эрцогом Нарья в какой–то обычный день, в форме или гражданском костюме, я выстраивал бы иллюзии нашей встречи, и каждая моя внутренняя химера порождала бы следующую. Но я устал. И отупел совершенно.

На зубах скрипело, не смотря на двойную защиту — дезактиватор и боевой костюм, нагревшийся гэт оттягивал руки, его магнитная балансировка, завязанная на излучение защитного костюма, съехала куда–то в область шеи, и сбившийся поисковый импульс колол мне кожу всё навязчивее. Будь у меня третья рука, я начал бы чесаться, как шелудивая собака. А будь ещё одни мозги — может, и думал бы. Но я не думал.

О чем, если выбора нет?

Вошёл в кусок коридора, загороженный силовыми щитами. Отбросил у мерцающего контура гэт в сторону распластавшейся по стенам охраны. Контур завизжал, и я отцепил импульсник, потом кластер с кумулятивными зарядами. Потом перевёл защиту доспеха на минимум и контур смолк. Машинный мозг посчитал, что повышенный электромагнитный фон не мощнее, чем устройство для связи. Но активировать доспех полностью он мне, скорее всего, не даст. Наводка возникнет.

Я перешагнул через условный порог — струившуюся по камням синюю жилку силового щита — и увидел эрцога.

Я видел его на голо, но личного впечатления это не испортило. Некуда было портить. Есть лица некрасивые, изуродованные людьми или природой, а есть — уродливые по своей сути. Физиономия Энселя Айктииана относилась к последнему типу. У него было не просто некрасивое лицо — оно вызывало желудочный спазм. Да и пахло в этом, отгороженном щитами конце коридора не самым приятным образом. Дезактиватор отреагировал и впрыснул что–то мне в кровь. Шея зачесалась уже нестерпимо. Хэммет та мае!

Эрцог был один. Он разгадывал меня, опираясь на воздушное кресло, из тех двух, что зависли над необработанным каменным полом. Кресла — это хорошо, можно будет передохнуть…

Мне казалось, что я весь покрыт слоем пыли — мы многообразно долбили и взрывали камень. Эрцог тоже был серым. Он не ожидал, что нападение окажется не камуфляжным, а самым настоящим. С тем оружием, применение которого оговорено мораториями и не используется при колонизационном захвате планет. Война между Содружеством и Империей не была в умах чиновников настоящей войной. Им казалось, что идёт сложная игра по выдавливанию противника из колонизационных зон, не более. И он не ожидал, что мы начнём воевать всерьёз. Это было против всех, подписанных правительствами деклараций о максимальном сохранении стабильности биосферы, и эрцог струсил. Ему казалось, грань войны может пройти где угодно, но не поперёк его личного кабинета.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

Страх не отразился в чертах кровавого ублюдка, но я всё равно замечал его следы — в глазах, в нездоровом цвете кожи.

Я пожалел бы старого мерзавца, но я жалел в этот момент Влану, которая умрет потому, что умрёт он. Нет бы этой мрази пойти да повеситься.

А ещё я видел, что эрцог моих эмоций прочесть не может. Или читает, но не в состоянии понять. Ведь я в этот момент повис между смертью и любовью. Я и его любил, потому что он тоже являлся куском этой Вселенной, где моя девочка ещё была жива.

Эрцог смотрел на меня, и мозг его перегревался, я чувствовал. И вдруг глаза изменили выражение — он определился. НЕ ПЫТАТЬСЯ ПОНЯТЬ. ПРОСТО ИЗБАВИТЬСЯ ОТ МЕНЯ.

Ублюдок поднял руку и провел от угла рта вниз, чуть зацепив нижнюю губу. И меня затошнило вдруг. А он расплылся в улыбке.

Психофизика, понял я. Эрцог проверяет, поддаюсь ли я магии связок жестов и мимики.

Я поддавался. Но успевал осмысливать. И это ему не совсем понравилось.

Он горизонтально рубанул рукой воздух, и мою грудь залила боль. Сердце, скорее всего.

Да, эрцог был ас в программировании тела… Я отстранился мысленно от самого себя и видел, как моя фигура судорожно дёргается в ответ на его жесты. Но дальше тела импульс не прошёл. И оно подергалось–подёралось, да и перестало.

Тогда я сжал пальцы в кулак, и пальцы послушались меня.

Я шагнул к одному из воздушных кресел, сел. Грудь ныла, залитая болью, словно расплавленным металлом. Но — не более этого.

— И что дальше? — спросил, всё ещё удерживая сознание в некоторой отстраненности от тела. — Какие–то приказы я, может, и исполню по незнанию. Но их будет не много. С чего ты взял, что разум должен подчиняться всей этой телесной мути?

Я выбил его из логики происходящего словом «разум».

Не разум мой отстранялся сейчас от тела, только душа. И логика моя была совершенно иной, не логикой разума. У души — своя логика.

Моё поведение и без того было для эрцога загадкой. Как вопрос, на который невозможно ответить ни да, ни нет. Помнишь, в детских стишках? «Вы перестали пить коньяк по утрам, леди? Не перестали? Значит пьёте? Перестали? Так вы уже алкоголичка, милая?» Это и есть допричинность. Когда в одном — оба взаимоисключающих начала сразу. Сросшееся «да» и «нет».

— Пытаясь одурманить меня химией в воздухе и посылая телу невербальные приказы, ты, может, и добился бы чего–то при ином раскладе причин, — продолжал я, наслаждаясь минутами отдыха. — Но я не связан чужими приказами и обязательствами. Я сам пришёл тебя убить. И свободен в своей воле, если ты понимаешь, о чем я. И верю себе.

Руки мои налились вдруг свинцом, и я тут же отстранился, наблюдая за телом. Знал уже, что, потеряв связь со мной, оно станет неподатливым для чужой воли. Потому что эрцог пытался завладеть моим разумом, моими реакциями, он не в состоянии был, как борус, заменить всю систему связей.

Я повел плечами, и тело послушалась меня. Правда, левое запястье всё ещё подергивалось на подлокотнике.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

Посмотрел на него ласково и с любовью: это была МОЯ рука…

И она обмякла.

И я поднял глаза.

На меня смотрел старый жалкий карлик, похожий на усыхающую поганку.

Вот от такого человеческого недоразумения и зависят порой судьбы миллиардов более умных, добрых и здоровых…

Да, я и его любил. Не природа изувечила этого человека. Власть над другими проела его мозг. И смотрела сейчас на меня сквозь пустые глазницы. Пустота человеческой власти. И пустота ума, лишенного высших связей с бытием, через нити души. Те, что вплетаются в мировую паутину, заставляют нас тосковать в пустоте одиночества среди себе подобных, пока мы не скользнем бусинами в теплое материнское небытие. Мало кто сохраняет изначальное тепло одиночества. Очень трудно быть сразу мертвой и живой бусиной, как требует от нас Вселенная.