Иэн Бэнкс - Последнее слово техники

Но это меня не убеждало. Ещё не убеждало. Я была потрясена. Неужели вот этот фарс, глупая и смешная попытка имитировать Запад — с которой они, впрочем, тоже не справились, — и есть всё, что местные жители смогли построить на пути к социализму? Да уж, должно быть, есть в их природе что-то настолько неправильное, столь фундаментально ошибочное, что даже кораблю не под силу его обнаружить; некое генетическое отклонение, означающее, что им не суждено жить и работать вместе, не чиня друг другу препон и бессмысленного вреда; не суждено прекратить эти жуткие, уродливые, кровавые распри и дрязги. Что ж, пожалуй, при всём нашем могуществе мы бессильны им помочь.

Это ощущение постепенно сгладилось. Не стоило и доказывать самой себе, что это была всего лишь минутная, хотя и нежелательная на столь ранней стадии аберрация. Их история не так уж далека от главной последовательности, они шли путём, который до них преодолели тысячи других цивилизаций, и нет сомнений, что все эти бесчисленные нелепости и несчастные случаи — не более чем общие пороки детства. И, уж конечно, наблюдая их, любой даже самый достойный, внутренне сдержанный, рассудительный и человечный наблюдатель порой готов будет возопить от горя.

Была своеобразная ирония судьбы в том, что в этой, с позволения сказать, коммунистической столице все только и думали, что о деньгах; по крайней мере дюжина людей в восточной части города подходила ко мне с предложением обменять валюту.

— Вы имеете в виду качественный или количественный обмен? — спрашивала я, натыкаясь на недоумённые взгляды.

— Деньги умножают бедность, — сообщала я им. Чёрт, да это изречение должно быть выгравировано над дверями ангара в каждом ОКК.

Я оставалась там в течение месяца и успела посетить все туристические достопримечательности, объездила город на поезде, автобусе и автомобиле, обошла его пешком вдоль и поперёк, плавала на лодке и ныряла на Хафеле[34], скакала на лошади через Грюнвальдский лес и Шпандау.

С разрешения корабля, я покинула город по гамбургской дороге. Шоссе петляло между деревенек, многие из которых навеки застряли в пятидесятых. А иногда и в 1850-х. Трубочисты в высоких чёрных шляпах ездили на велосипедах и носили на плечах большие чёрные щётки, походившие на огромные закопченные ромашки, выросшие где-то в великанском саду. В своём большом красном «Вольво» я чувствовала себя богатой задавакой.

Следующей ночью у берега Эльбы я оставила машину на обочине. Модуль появился из тьмы, чёрный на чёрном, и отвёз меня на корабль, находившийся в это время над Тихим океаном. Он изучал передвижения стаи кашалотов внизу прямо под ним и отслеживал эффекторами изменения в их огромном, объёмом в несколько баррелей, мозгу, пока они пели свои песни.

Глава 4

Ересиарх

Мне следовало бы умолчать о поездке в Париж и Берлин в разговорах с Ли'нданом, но я не смогла. Я парила в зоне невесомости в компании нескольких других людей, обсыхая после купания в корабельном бассейне. Собственно, я говорила со своими друзьями — Рогрес Шасапт и Тагмом Локри, но тут появился Ли и стал жадно прислушиваться.

— А-а, — сказал он, подлетев сверху, чтобы наставительно помахать пальцем у меня перед носом. — Вот.

— Что?

— Этот памятник. Я его так и вижу. Я думаю только о нём.

— Ты имеешь в виду Мемориал Депортации в Париже?

— Я говорю о пизде.

Я покачала головой.

— Ли, я не понимаю, о чём ты говоришь.

— Да он просто хочет тебя трахнуть, — сказала Рогрес. — Он прямо зачах в твоё отсутствие.

— Нет, — сказал Ли, запустив большой водяной пузырь в Рогрес. — Я вот о чём говорил: большинство памятников напоминают иглы, кенотафы, колонны. А тот, что видела Сма, похож на пизду. Он и построен-то в месте, где расходятся два рукава реки. Будто на лобке. Из этого, а также по общему мироощущению, выказываемому Сма, можно сделать вывод, что, занимаясь всей этой фигнёй на службе у Контакта, Сма просто подавляет свою сексуальность.

— Я никогда об этом не задумывалась, — сказала я.

— Если говорить начистоту, Дизиэт, то тебе только и нужно, чтобы тебя оттрахала целая долбаная цивилизация, вся эта грёбаная планета. Думаю, что это делает тебя хорошим оперативником Контакта, однако если это всё, что тебе надо от жизни, то…

— Ли, — прервал его Тагм, — здесь только для того, чтобы загореть получше.

— …но я считаю, — как ни в чём не бывало продолжал Ли, — что подавлять какие бы то ни было свои желания неразумно. Если всё, чего тебе хочется, это хороший перетрах, — Ли сказал это по-английски, — то, значит, хороший перетрах — это всё, что ты должна получить, а конфронтация с сеятелями смерти, размножившимися на временном жизнеобеспечении в тихой заводи на этом каменном шарике, бессмысленна.

— Я по-прежнему считаю, что это тебе в первую очередь нужен хороший перетрах, — сказала Рогрес.

— Вот именно! — воскликнул Ли, широко раскинув руки, с которых тут же покатились водяные капли, неуверенно подрагивавшие в антигравитационном поле. — Я ведь этого и не отрицал.

— Прямо Мистер Естественность, — кивнул Тагм.

— А что плохого в том, чтобы вести себя естественно? — возразил Ли.

— Но я помню, как в один прекрасный день ты заявил, что все проблемы человечества проистекают от того, что оно себя всё ещё ведёт слишком естественно, чураясь ограничений цивилизации, — сказал Тагм и повернулся ко мне. — Запомни это: Ли может менять свои геральдические цвета даже быстрей, чем ОКК.

— Есть естественное поведение и… естественное поведение, — сказал Ли. — Я цивилизованный человек от природы, а они по природе своей варвары. Следовательно, я вправе вести себя естественно, а они — нет. Но мы уходим от основной темы. Что бы мне хотелось сказать, так это что у Сма явно какие-то психологические проблемы, а я — единственный человек на борту этой машины, кто имеет некоторое представление о принципах фрейдистского психоанализа. Так что если кто и способен ей помочь, то это только я.

— С твоей стороны очень мило предложить свои услуги, — сказала я Ли.

— Как сказать, — отмахнулся Ли.

Он уже стряхнул с себя большую часть капель, и они поплыли в нашу сторону, а он — в противоположную, к дальней оконечности зала нулевой гравитации.

— О, Фрейд… — насмешливо фыркнула Рогрес, как будто это слово было чем-то вроде джамбла[35].

— Язычница! — возгласил Ли, выпучив глаза. — Я догадался: твои культурные герои — Маркс и Ленин.

— О нет, я единственная истинная ученица самого Адама Смита, — проворчала Рогрес. Она закувыркалась в воздухе, выполняя неспешные упражнения, делавшие её похожей на геральдического орла.

— Дерьмо, — с отвращением сплюнул Ли (в буквальном смысле слова, — я видела капли его слюны).

— Ли, у тебя самые ветвистые рога на этом корабле (Госпожа Сма путается в лексемах британского и американского вариантов английского языка. Следовало бы выразиться примерно так: «Ты самый похотливый самец на этом корабле». — Примеч. дрона.). — сказал Тагм. — И если кому и нужен психоаналитик, так это тебе. Твоя зацикленность на сексе — не просто…

— Кто зациклен на сексе? Я? — сказал Ли, возмущённо стукнув себя в грудь и откинув голову. — Ха! — Он расхохотался. — Послушай, — он с некоторым трудом принял позу, которая на Земле могла бы сойти за позу лотоса, если бы здесь был пол, чтобы на него усесться, и положил одну руку на бедро, другую обличающим жестом вытянув перед собой. — Это вы зациклились на сексе. Вы знаете, сколько в английском языке слов для полового члена? Или вагины? Сотни! Сотни! А сколько у нас? Одно! Одно для каждого органа, причём (Слово, употреблённое здесь Сма, имеет значение, как раз промежуточное между «обычным» и «особенным». Выбирайте сами. — Примеч. дрона.), употребляемое также и в анатомической лексике. И ни одно из них не имеет ругательного значения. Всё, что я делаю, так это пытаюсь обогатить наш словарный запас. С готовностью, исследовательским интересом и дотошностью. Что в этом дурного?

— Ничего особенного, — ответила я, — но существует грань, за которой интерес переходит в болезненное пристрастие, и я думаю, большинство людей сочли бы такое пристрастие предосудительным, поскольку оно уменьшает вариативность и гибкость поведения.

Ли, мало-помалу дрейфовавший в направлении от нас, яростно закивал.

— Я только скажу, что одержимость вариативностью и гибкостью — одна из вещей, которые делают так называемую Культуру столь скучной.

— Ли тут основал Общество Скуки, пока тебя не было, — с усмешкой объяснил мне Тагм. — Пока что он единственный его член.

— Всё в порядке, — сказал Ли, — и, между прочим, я уже изменил название тайного общества на Лигу Тоски. Да, скука — это прискорбно обойдённый вниманием аспект жизни в такой псевдо-цивилизации, как эта. Хотя сперва я считал, что людям, изнывающим от скуки, может показаться любопытным собраться вместе — просто так, от нечего делать, — но теперь осознал, что истинно значимый и глубокий опыт состоит в том, чтобы валять дурака от скуки в полном одиночестве.