Дэвид Марусек - Счет по головам

Можете мне поверить. Я перепробовал все трюки одинокого человека.

Спасибо, Виктор. Мне ужасно хотелось пить. О чем это я?

Итак, у меня были инструменты, была тема, было название. Я принялся за работу. Подмешал в краски измельченный процессорный фетр и стал писать Джин в натуральную величину. Это заняло у меня полгода, но портрет, по моему скромному мнению, получился превосходный. Именно такой, печальной и милой, я помнил ее.

Удовлетворенный базовым изображением, я стал накладывать полупрозрачные преломляющие краски, чтобы придать картине глубину и чувство движения. Голографической в точном смысле она не была, оставалась двухмерной, но зрителю казалось, что Джин дышит, моргает, живет. Как будто она в самом деле сидела там, за рамой, позируя мне.

Я балдел от нее, я ее любил, однако знал, что настоящая работа только еще начинается. Пустой процессорный фетр лег на полотно, и настало время нанести Джин ее тайную рану.

Фетра хватало, чтобы обеспечить картине индекс 1,50 или 1,75 по современной ментарской шкале. Примерно такого уровня достиг к тому времени мой Попрыгунчик. Я мог бы снабдить портрет личностной капсулой, мыслящей ноэтикои и пользоваться им как вторым слугой, но мой замысел требовал наделить его только одной эмоцией.

Не знаю, Жюстина, насколько вы разбираетесь в имитационной голографии, но гологолли, которыми вы восхищаетесь, — это гибриды. Когда вы имитируете себя (или создаете своего заменителя), имитрон очень точно отображает состояние вашего мозга в данный момент. Делает срез или гештальт-карту, если хотите. Этого достаточно, чтобы создать искусственный, способный к мышлению мозг. Но чувства в отличие от мысли неразрывно связаны с состоянием мозга, и ваш срез захватывает лишь то, что вы чувствуете в момент нажатия на имитронную кнопку.

Вы следите за моей мыслью? Постарайтесь не отставать, прошу вас. Я хочу сказать, что имитация или заменитель способны испытывать только одну эмоцию — ту, которую испытывали вы в момент их создания. Откуда же у ваших гологолли берется целый диапазон? Тут особая техника: делают миллионы срезов и нанизывают из них каскады эмоций. Актеры сериалов, с которых делают эти имиты, сидят в студийных кабинах и чувствуют по приказу, снова и снова. Я счастлив, мне грустно, я в экстазе, я несчастен — и при этом ведь еще в образе оставаться надо! Думаю, они стоят тех баснословных денег, которые зарабатывают.

Моя цель была намного скромнее. Из всех срезов, как вы догадываетесь, мне требовалось только чувство одиночества. Я хотел вжечь его в краску, в фетр. Хотел отразить все слои и оттенки своего собственного злосчастного опыта. Хотел вложить в портрет те животные муки, которые испытывал сам.

Задачу осложняло то, что я как обожженный не мог позволить себе глубокое автосканирование. Радиация сканеров или голографики расплавила бы мои предохранители, и я бы сгорел. Даже радиации этого карманного имитрона хватит, чтобы превратить меня в живую петарду (когда это, кстати, произойдет, вам нужно будет отодвинуться от меня подальше). Для портрета я использовал пассивный корковый считыватель — надевал на голову такую металлическую штуку с ультрачувствительными адаптерами мозговых волн. Для моделирования мыслящего мозга они непригодны, а вот эмоциональные состояния записывают прекрасно.

Я сидел за своим большим банкетным столом с дуршлагом на лысой башке и смотрел на портрет моей первой жены. Любовь к ней и ощущение своего одиночества переполняли меня. Когда бумажные клочки одиночества забивали сердце, вытесняя все остальное, я нажимал кнопку и переносил на полотно свою боль. Этот процесс иногда длился часами и оставлял меня выжатым на весь день.

Разделяла ли картина мои страдания? Приборы регистрировали в фетре эмоциональный приток, но мог ли я знать, соответствуют ли записанные чувства реальным? Не мог и поэтому повторял процедуру снова и снова.

Я почти не замечал, как проходят дни и недели. Вряд ли можно сказать, что работа освежала меня — я барахтался в мутных водах, таких глубоких, что в них ушли бы все шестьсот этажей башни Кэсс. В какой-то момент я затемнил свои внешние окна, искренне убежденный, что здание действительно погружается в трясину моих страданий. Я плакал, я был совершенно измотан. Ел слишком много или вообще не ел. Спал иногда по тридцать шесть часов кряду. Изобретал все возможное, чтобы отвлечься от банкетного зала и женщины, тайно страдающей там, но неизменно туда возвращался и напяливал на голову шлем, чтобы впрыснуть ей еще одну дозу своей любви. Я ненавидел себя, жалел себя, проклинал день, в который родился.

Уж этот мне творческий процесс… Нисколько по нему не скучаю.

Пару раз мне казалось, что портрет, пожалуй, готов. Я сомневался, что он выдержит еще хоть каплю эмоций, и открывал шампанское. Но назавтра меня посещало еще более интенсивное сознание одиночества, и я устраивал новый сеанс.

Людям вроде вас такой образ жизни может показаться не слишком здоровым и уравновешенным. Я сам не стал бы рекомендовать его широким кругам. На той глубине, где побывал я, большинство дилетантов расплющило бы в лепешку, но истинному художнику его искусство служит подводным колоколом.

И вот однажды, когда я сидел перед моей раненой Джин, Попрыгунчик доложил, что меня кто-то спрашивает. Не может быть, сказал я. Кто же отважится так глубоко нырнуть?

— Говорит, она ваша соседка снизу, — сказал Попрыгунчик.

Неужели и ниже меня кто-то есть?

— Что ей нужно? — спросил я.

— Спрашивает, не одолжите ли вы ей рыбу. Например, мерлана или треску, но подойдет и лосось, и тунец, все равно что, лишь бы ее выловили в глубокой соленой воде.

— А есть она у меня? Рыба? — Это был единственный вопрос, пришедший мне в голову.

Есть, сообщил Попрыгунчик. Больше трех тонн живой рыбы всех видов в стазис-хранилище. Осталось с банкетных времен.

Я снял шлем, потер лысину и сказал:

— Покажи ее мне.

Попрыгунчик передал мне картинку холла. Там стояла хорошо одетая женщина среднего роста, средних лет. В ее лице, вполне европейском, угадывалась какая-то восточная примесь. Эксцентричная, можно не сомневаться — зачем бы ей иначе при явном материальном достатке уходить за пятидесятилетний рубеж? И любопытная — кто бы иначе стал беспокоить соседа под таким неуклюжим предлогом?

— Вижу, в квартиру ее ты уже пустил, — сказал я.

— Да. А что, не нужно было? Я следовал Лейчестерскому кодексу современного этикета.

— Нет, не нужно было. Напомни, чтобы я посмотрел этот кодекс вместе с тобой. Здравствуйте, мар соседка, — сказал я женщине.

— Пост, — представилась она в камеру. — Мелина Пост. А вы — мар Харджер?

— Да. Мой слуга говорит, что вам нужна рыба?

— О да, мар Харджер. Чем скорее, тем лучше. Не одолжите ли? Я верну при первой возможности.

— Мой слуга говорит, у нас есть что-то в стазисе. Берите что хотите, хоть все. Он вас проводит в кладовую, покажет наши запасы и позаботится о доставке.

— Большое спасибо, мар Харджер. Не могу передать, как много это для меня значит.

— Пожалуйста, мар Пост. До свидания. — Я выключил изображение, надел шлем и вернулся к страданиям. Но присутствие посторонней в доме мешало мне. Я жил как тролль, не брился и не отшелушивал кожу. Хорошо хоть Попрыгунчик был любителем чистоты. Я предоставлял ему полную волю, лишь бы он не пускал своих уловителей в мою мастерскую.

— А, вот вы где, — раздался позади женский голос. Map Пост входила в банкетный зал собственной реальной персоной. — У вас очаровательный дом. — Она окинула взглядом пыльный зал, где за эти годы скопились тюбики из-под краски, высохшие палитры, сотни прислоненных к стенам полотен, бухты кабеля, техника всякого рода. Не считая Джин.

Я взвился со стула, точно пойманный на месте преступления, и накрыл портрет куском ткани, но она уже успела кое-что разглядеть.

— Но это же… — Она и теперь не сводила глаз с холста. — В этой картине есть что-то необычное, мар Харджер. Дайте, пожалуйста, взглянуть еще раз.

— Нет! — отрезал я, взбешенный ее назойливостью. — Она еще не готова для показа.

Мой тон немного ее пристыдил.

— Жаль. Я бы очень хотела на нее посмотреть, когда она будет готова.

— Приму это во внимание. — Меня тревожила мысль, что моя Джин когда-нибудь предстанет на всеобщее обозрение, хотя это с самого начала входило в мой замысел.

Под взглядом мар Пост я засмущался и снял шлем с головы. Мне вдруг почудилось, что я голый, но нет: как раз в этот день на мне был рабочий халат, и я с торжеством его подпоясал. Это напомнило ей о цели ее прихода.

— Надеюсь, я не очень вас беспокою, — (как же, не очень), — но время у меня ограничено, а ваш слуга не слишком-то расторопный. В противном случае я ни за что не стала бы к вам вторгаться.