Сага о Головастике. Изумрудный Армавир - Александр Нерей

на пандусе, одиннадцатое семейство, потеряв всякий интерес и к больнице, и к Костику, и ко мне, расселось по своим местам, нажало на газ и убыло по своему назначению.

— Интересно у вас получается, — удивился я и, поправив ружьишко, пошагал на Фортштадт, напрочь позабыв о существовании в этом мире бабы Нюры одиннадцатой и её волшебного подполья.

Почему так получилось, в тот момент понятия не имел. Решил, что Татисий что-то коварное задумал, поэтому заранее всё спланировал. «И пусть. Лишь бы соседские мировые братишки своих Костиков отыскали и спасли», — кумекал открытым текстом и не спеша семенил себе по назначению.

Минут двадцать, если не больше, расслабленно шагал. И Сенной путепровод прошёл, и полдороги до поворота к кубанскому мосту, пока не взлетел в небо и не понёсся обратно в сторону двоюродного дома.

— Сам дорогу найду, — возмутился я, но, оказалось, что мои приключения на самом деле не закончились.

Всё-таки не захотел отпускать меня Татисий Кармальевич. Подобру-поздорову не захотел. Приземлил не куда-нибудь, а на нашу… Вернее, на одиннадцатую крышу родного дома. Прямо на дымовую трубу.

— И что дальше? — потребовал я у мира объяснить его вероломство.

— Ты что там делаешь? — тут же ко мне обратился Татисий, но голос у него почему-то был похож на папин.

— Меня, что, всем видно? — почти шёпотом спросил я незнамо кого.

— Ещё как! — крикнул мне из огорода одиннадцатый брат не своим голосом от переполнявшего его чувства гордости. — Это ты специально делаешь? Мстишь?

— Мщу? — спросил я себя и продолжил балансировать на трубе, так как Татисий и не думал меня отпускать, а поэтому намертво приклеил мои осенние туфли к кирпичам под ногами. — И что мне теперь делать? — спросил я у одиннадцатых отца и братца.

— Я из-за тебя невидимым стал? — заверещал перепуганный напарник.

— Пой! — приказал одиннадцатый отец-спасатель мотоциклистов и Костиков.

— А я пришёл домой, вынув жало! — сразу же загорланил я бесконечную песенку, сам того нисколечко не желая.

Спел два раза подряд и только потом остановился. Попробовал слезть, но не тут-то было. Туфли так и остались приклеенными. Попытался расшнуровать обувь и слезть с трубы босиком, но Татисий и этого не дал сделать. Выпрямил меня и заморозил в позе указующего путь В.И. Ленина. Точь-в-точь, как на нашей центральной городской площади.

«Иттить колотить!» — попытался я вскрикнуть, но вместо этого начал половое воспитание одиннадцатого Александра и его родителей, с бабулей в том числе, в полном составе высыпавших во двор, поглазеть на верного и единственного кандидата на массажные процедуры.

— Шарик Жучке вместо взбучки

Перед будкой сделал кучку…

Потому что эта сучка

Не пришла к нему на случку!

А как хвостом ему виляла,

В душу глазками стреляла,

Блох своих ему дарила,

О луне с ним говорила!

Такой породистой казалась,

Хоть и за кошками гонялась.

В общем, сердце Шарика украла,

А потом… С другим удрала.

Вот такие они штучки.

Девчонки наши, а не Жучки.

На одном дыхании выдал я на-гора, соблюдая все интонации. А когда почувствовал, что могу шевелиться, ещё и размахивал руками, как заправский артист, а потом чуть не свалился с трубы. Пошатнулся и спрыгнул всем своим весом на побуревший от старости шифер. Как не проломил его, не понял.

— Освободил? — спросил я у Татисия, подняв голову и держась за дымовую трубу руками.

— Ты что там забыл? — взревела во дворе пожарная сирена уже родной скефийской маменьки.

— Всё-всё. Спускаюсь. Меня уже отвязали, — поспешил я с объяснениями, а сам увидел на изменившемся шифере то тут, то там борозды от огромных совсем не кошачьих когтей.

Мигом вообразил чудищ-химер, которые в начале недели устроили битву на нашей крыше, изрядно потрепав пожилой шифер 1960 года изготовления.

«И у тебя добрые дела безнаказанными не остаются? — приступил я к красноречивому диалогу с родным миром, когда перестал ужасаться и воображаемыми монстрами, и реально ожидавшей родительской экзекуцией. — Сделай хоть что-нибудь. Я же четверых Костиков спас. Надеюсь, мои параллельные орлы остальных тоже разыскали. Татисий ещё твой вредничал и под ремень своего Александра подвёл. Причём, гарантированно. Будто, я сам это из-за вражды сморозил. Вроде как, отомстил братишке», — бухтел я миру, а сам спускался через слуховое окно на чердак, а потом и на лестницу в кладовку.

Но мои мольбы не помогли, и пришлось объясняться с метавшей громы-молнии мамкой и посмеивавшимся родителем.

— Я понимаю, на тутовник залез, но на печную трубу… Это уже слишком, — доверительно разговаривал папка, а я почёсывал отмассажированное мамкой левое ухо. — Ну, и на кой? Признаваться будешь?

— А помнишь, как меня перепутали с неведомым голозадым? — решился я на откровенность.

— Конечно, помню, — вздохнул родитель.

— Меня ещё тогда должны были наказать, но не наказали. А это вторая попытка, но уже со мной в главной роли. Хорошо, что стишки уже закончил декламировать, а то бы и за них схлопотал.

— Это какие? Не матерные, надеюсь?

— Почти что матерные, — согласился я. — А почему ты не спрашиваешь, кто это всё мутит? Кто на меня зуб заимел и теперь под твой ремень подкладывает?

— Разве не ты сам? Ха-ха-ха! Шутник. Кто же ещё? — не поверил отец сыновним откровениям.

— Родной брат того, кто тебе сегодня раков с судаками наловил, — сболтнул я, но ни холодом, ни факелом в лицо не получил.

— Я же их сам наловил, — отмахнулся папка. — Научись сначала, а потом фантазируй.

— Не поделишься, где наловил? На какую такую наживку? На какие удочки? — съязвил я родному отцу, а тот мигом потерял ко мне всякий маломальский интерес, поднялся и ушёл в дом.

— И на том спасибо, — передал я привет родному Скефию и удалился к Павлу, рассказать про такую победу Татисия.

Глава 27. Прощание с Изумрудным городом

— Хозяева! — крикнул в калитку, потому как штатное место пустовало, а рабочее время деда ещё не закончилось.

Никто не отозвался, и я ввалился во двор, надеясь найти благодарные стариковские уши, в которые собирался поплакаться и пожаловаться на злобные соседские миры.

— Партизанен, хэнды хох! Унд нах нагель сюда. А то млеко-яйко конфискую! — проорал благим матом, как можно громче, но ни ответного выстрела,