Сага о Головастике. Начало - Александр Нерей

Дед, несмотря на издёвки и смешки, докладом был недоволен, но мне было всё равно.

— Что за фокус? Это раз. Что за качели? Это два. Туман, стало быть, сынок твой. И колёса родителя, три. А с полётом я после разберусь.

— Раз. Фокус с пятаком. Был один, стало сорок. Два. Качели из лестницы виноградной или бесовской лианы, это как захочешь. Три. Туман не сынок, а я его вместо Куклы получил. Так как в нашем мире он отсутствует, а через это другие Туманы издохнуть могут. Четыре. Фиг тебе, а не полёт. Ах, да. Пять. Это я советовал одиннадцатому возвращаться через наш мир и твой подвал. Чтобы он не встретился с родителем, который на рыбалку едет мимо Фортштадта. Теперь пошёл отдыхать, — закончил я рапорт и встал с табурета.

— Сорок пятаков нафокусничали, ещё и облобызались? — загородил мне дед дорогу.

— Сорок копеек получилось от фокусов. Потому как сразу не поверил. А она всё объясняла и объясняла. Как всё устроено растолковывала, — попытался я отвязаться от старого, а у того аж глаза кровью налились.

— Что устроено? Что она тебе в глаза налила, что ты теперь стал таким…

— Миры как устроены, — перепугался я его совсем не забористого взгляда. — А в глаза она мне водой, чтобы я всё-всё вокруг видел и понимал.

Дед начал наступать на меня, как наши солдаты наступали на немцев в штыковую. Только за неимением штыка у него в руках был костыль.

— Что ты теперь видишь, окаянный? Что теперь знаешь про Добрую и её саваны? Ты теперь с пятаковыми фокусами и к девицам приставать начнёшь? Говори, ирод, как на духу!

— Ничегошеньки я не знаю и не вижу. Спать мне уже пора. И чихать я на твоих девиц хотел! — прокричал я и шмыгнул мимо его, расставленных в стороны, лапищ.

«Рапорт закончил», — доложил сам себе и выскочил вон из двери с цифрой XII.

Глава 35. Начало вражды

— Вставай. Вставай, сынок. Когда успел женихаться научиться? Ну-ка, бегом. Подъём! — потихоньку шипела мама и расталкивала меня ни свет ни заря.

— Уже в школу? — удивился я и выполз из кроватки.

— Как же, в школу. Ещё до школы сподобился. А ну марш художества с забора смывать, пока вся улица не увидела. Марш, тебе говорят! Ведро с тряпкой у калитки дожидается, — не унялась она и продолжила шпынять уже больнее.

— Какое ведро? Какая тряпка? О чём ты?

— Он ещё спрашивает. Ты давно в любовь играть начал?

— Я одну тебя люблю. А с девчонками только вчера целоваться начал, — ляпнул я, не подумав, а потом под материнские причитания из нечленораздельных звуков, осознал, что сболтнул лишнего.

— Ты что удумал? Уже?.. Уже начал? Бегом смывать позорище с забора! А про… Потом всё матери расскажешь! — взвизгнула мама и вытолкала взашей из дома.

Я нехотя подошёл к калитке и ведру с тряпкой.

— Кукла, что я вчера натворил? — спросил, но в ответ не услышал ни звука.

Мигом обернулся к любимице, но конура оказалась пустой. Только цепочка с ошейником безжизненно свисала со штакетника, огораживавшего куриный дворик.

— Ты уже? — еле выдохнул я, а слёзы так и брызнули из не проснувшихся глаз. — Я же вчера мимо пробежал и не попрощался? Прости меня, Куколка. Прости за невнимательность.

— Ты ещё здесь? — зашипела мама с порога, но увидев слёзы, которые уже ручьём катились по моему лицу, затихла. — Откуда про Куклу узнал? Мы хотели сказать, что погулять её отпустили, а она заблудилась. Отец её с собой забрал, когда на рыбалку уезжал. Обещал там закопать. Схоронить, а не на свалку выкинуть. Не плачь, сынок. Иди уже, сотри срамоту с забора.

— Какую срамоту? Я вчера Тумана нашёл ей в сыночки, а она уже?

— Иди смой всё, что написали любовницы, — настояла мама.

«Неужели Стихия послание настрочила?» — удивился я, потом взял ведро и вышел на улицу.

«Батюшки», — ужаснулся, когда сквозь слёзы прочитал на воротах: «Я люблю Сашу. Ира Г.»

Подошёл к надписи, аккуратно выведенной мелом на крашеных досках и задумался. «Это не та, что целовала, а та, что на заборе малевала. Не Стихия, а другая фурия. Ну, Ирка, ты даёшь. Всё лето тебя не обзывал, не дразнил, а ты такая злопамятная… Вон чего удумала. Полюбила», — выругался про себя, но делать было нечего. Взял из ведра тряпку, выжал лишнюю воду и начал смывать девчачьи каракули.

— Любовница укропная. Ишь, вывела. Я люблю Сашу… — причитал-причитал и поперхнулся, когда увидел после своего имени, написанного мелом, накарябанную гвоздём римскую цифру двенадцать.

Чуть было тряпку из рук не выронил, так меня покоробило от неожиданности.

— Ну погоди, одиннадцатая зараза. Я уже уши развесил. На Ирку думать начал. Откуда этот укроп узнал, что она мимо двора в школу ходит?.. Ах, да. О чём я. Его Ирка точь так же мимо ходит. Вот язва, — разозлился на близнеца и продолжил оттирать забор.

Мел оттёр, а вот царапинки так и продолжили шептать, что Сашу любит-таки его вредина-одноклассница. «Пусть и дальше шёпотом любит. Не жалко», — подумал я об Ирке и, схватив, вполовину опорожнившееся ведро, забежал обратно во двор.

— Мам, я всё стёр. Только это не Ирка написала, а дружок мой блаженный. Чтобы вы меня наказали, — закончил я почти шёпотом.

Мама вышла на порог с уже проснувшимся Серёжкой на руках и распорядилась:

— Ведро под краном сполосни и тряпку там же развесь. Когда за Туманом пойдёшь, брата с собой возьми. И друзей блаженными называть нельзя.

— А если они такое на заборах пишут? — нахмурился я на маму, заступившуюся за одиннадцатого.

— Может это девочка знакомая была? Кто тебя вчера целовал? Не она? — выдала мама тайную надежду на то, что её сынок смог понравиться хоть какой-нибудь девчонке.

— Мы так не договаривались. Сболтнул спросонья… Что теперь, помечтать нельзя?

— Мечтать не вредно. А заборы спозаранку мыть непотребно. Так делают только… Ну тебя! Пошли завтракать, — наконец отстала от меня мама и удалилась в дом.

* * *