Ольга Кноблох - Белоснежка и семь апостолов

Мы все там были, на этой сатанинской иконе.

Артем стоял позади справа, придерживая пальцами галстук-бабочку. Рядом с Отто был нарисован насупленный Пит, в распахнутом вороте рубахи виднелся православный крест на цепочке. По правую руку от Артема по-джокондовски загадочно улыбался Чжао. Позади стояли в ряд по стойке «смирно» Артур, Влад и Димка. Всех изображенных окружали подписи почему-то готическим шрифтом: «Посланница Наталья», «Апостол Отто», «Апостол Артем», «Апостол Петр» (Господи, помилуй…), «Апостол Чжао»… Над нами, в ореоле белого света, начертан был знак, похожий на какой-то логотип: буквы «Н» и «П», вписанные в овал и увенчанные лежащей на боку восьмеркой — знаком бесконечности.

— Вот с этой-то картинки он маски и делал, — комментировал Артем, вынимая в очередной раз икону из рук Артура и передавая дальше Владу. — Видите, да? Прически. У Артура особенно заметно. И борода Димкина. И очки Отто, он такие в позапрошлом сезоне носил. У того, прости господи, богомаза, который это сработал, были наши снимки. Причем снимки разных периодов, с разницей в год-два.

— У меня нарисована прошлогодняя куртка, я ее всего два месяца носил, а потом ее Отто прожег сигаретой, — вставил Чжао. — У Артура виднеется плечо, но на нем еще нет татуировки, а вот у Влада вот здесь… видите пятнышко на подбородке? Это не родинка…

Тут все вскинули глаза на Влада, будто и так не знали, что на подбородке у него никаких родинок нет. Чжао продолжал:

— Это болячка. Помните, летом они с Артуром и Димкой на спор ходили в полнолуние на кладбище? Он тогда упал на памятник в темноте, помните?

Несмотря на всю серьезность ситуации, засмеялись все, даже Артем. Памятный поход на кладбище долго был предметом всеобщих шуток.

Дело было в Абакане. Кто кого поднял на слабо, вспомнить потом даже не пытались, но результат ребята не забудут никогда. Кладбище годов шестидесятых-семидесятых находилось в городской черте, большинство могилок там было не с крестами, а со звездочками. Понесло их туда не просто так, а петь «Интернационал». «Вставай, проклятьем заклейменный…» и все такое. Тихо пробрались мимо ворот, выбрали место, дождались, пока луна засияет по эффектнее, и затянули революционную песнь. В исполнительском запале Артур взмыл над могилами, а Влад с Димкой телекинезом подняли в воздух цветы и венки, а сами с факелами принялись скакать по дорожкам. И вот когда уже весь мир насилья был разрушен, откуда-то поблизости раздались рыдания. Артур от неожиданности кувыркнулся вниз и вывихнул лодыжку, а Влад в темноте налетел подбородком на венчавшую памятник пятиконечную звезду. Разрядил обстановку прозвучавший из кустов дрожащий сиплый голос:

— Не губите меня, братушки, я был хорошим комсомольцем!..

Оказалось, все это время в кустах сидел абориген-алкоголик, его туда принесло по нужде, ребят он поначалу принял за неформалов, что приходят на кладбища пьянствовать в готичном антураже. И только когда силуэт голосящего Артура, окруженный гирляндой кладбищенских цветов, обрисовался на фоне лунной тарелки, несчастный струхнул по-настоящему. Ему даже померещилось, что окрестные памятники закачались, и из-под земли на призыв поющего призрака восстает комсомольская рать.

Домой в кемпер Артур вернулся по воздуху, потому что ступить на больную ногу не мог. Им сразу занялся Димка, а я смазала Владову рану йодом. Димка после отругал меня. Потому что после этой процедуры заживление идет куда медленнее. Дура, сказал он, подождала бы со своей скорой помощью полчаса, я бы так сделал, что у Владки к утру и следа не осталось. А так ходить ему неделю с коростой. Впрочем, Влад не обиделся. Потому что Димка все равно поколдовал над ним, и на заживление ушло меньше недели, а следа потом не осталось вовсе.

Но Чжао неспроста обратил на эту деталь наше внимание. Во-первых, похождения кладбищенского трио датировались нынешним летом. Памятный концерт они устроили за несколько дней до поездки в Красноярск. Во-вторых, с болячкой Влад ходил дней пять, и фотография была сделана именно в этот короткий период. Кем?! Кто на протяжении трех сезонов фотографировал нас и переправлял снимки сектантам?

Сами мы фотографий не делали, с этим было строго. В кемпере ни у кого не было фотоаппарата. Телефоны с камерами тоже были запрещены внутренним негласным уставом. В каждом зале, где мы выступали, Артем оговаривал с администрацией строжайший запрет на фото и видеосъемку. Никаких фотосессий с артистами, никакой самодеятельной хроники, никакой прессы. За эти три года я настолько приучила себя к шпионскому этикету, что даже с родителями снялась всего пару раз.

Я бы еще поняла, если бы злополучные кадры попали к ним из какой-нибудь фотоподборки конторских — ведь у тех наверняка есть портреты каждого из нас анфас, профиль, три четверти. Им положено, у них и аппаратура специальная есть. Но судя по всему, это исключалось. Их начальник Кузнецов, тот самый кудрявый Перун, что обещал мне зарплату и погоны, по словам Артема, был и сам ошарашен явлением гонца из Зарайска.

— Написали ее недавно, — вынес вердикт Артем, заворачивая икону в газетку и передавая Максу. — Зачем — неясно. Может, это и настоящий предмет культа (боюсь даже представить какого), а может, тоже послание своего рода… вроде этого письма. Я думаю, люди, что тот зарайский провидец Олег, который все и спланировал, намеренно сунул ее брату Николаю. Он знал, что тот погибнет, и знал, что мы возьмем его вещи. Думаю, он хотел, чтобы это попало к нам в руки.

— Зачем? — тихо спросил Димка.

— Надеюсь, узнаем, — хмуро ответствовал Артем. — Ладно, давайте глянем, что там у него еще в суме, а потом баиньки. Мозговой штурм будем устраивать на трезвую голову.

Чжао принес из коридора сумку Николая, и все уставились на нее, как на ящик Пандоры. Он запустил руку внутрь и один за другим извлек оттуда два аэрозольных баллончика. Синий и красный. Артем взял и встряхнул оба.

— Он обоими пользовался, — сказал он несколько удивленно и обернулся к Артуру: — Ты уверен, что надпись на трубе была синяя? Точно синяя? Не красно-синяя? Может, там красным подчеркнуто было что-то?

Артур неуверенно помотал головой:

— Не помню. Может… но мне показалось, что только синяя. Может, эффект линзы…

— Ясненько, — туманно пробормотал Артем. — Стало быть, следуя странной логике последних событий, можно ожидать, что рано или поздно мы наткнемся еще на какой-нибудь сигнал из прошлого. И будет он красненьким.

— Кстати, о красненьком, — встрял Макс. — Может, я того?.. Винишка принесу, что ли? Не мешало бы расслабиться чуток, а?

— Воды принеси, — кивнул Артем и засунул баллончики обратно в сумку. — Ладно, православные, принимаю заказы.

— Мне текилы, — робко начал Димка.

— Мне тоже, — кивнул Влад.

— Я бы, конечно, предпочел рюмочку сливового зеленого, — сказал в свой черед Чжао, — но у тебя, Артем, ты уж прости, оно никогда не получалось. Так что мне пива.

— А мне абсента, — с вызовом заявил Артур.

— «Буратины» тебе, хренов Монти Пайтон[23],— в тон ему сказал Артем. — От абсента мозги усыхают, а у тебя, я подозреваю, и так давление в черепе пониженное.

Артур надулся, и тогда я предложила:

— И мне «Буратины».

Артем воззрился на меня не то с жалостью, не то с досадой.

— Я вам красного полусладкого наколдую. Молдавского. Меня друг один кишиневский угостил, названия не помню, но букет гарантирую. А мы с Максом по коньячку.

— Сойдет, — пожала плечами я.

Макс притащил из кухни в руках две полуторалитровые пластиковые бутылки с мутноватой водопроводной водой, а под мышкой — батон ветчины. Потом во вторую ходку принес два бокала, две рюмки и три кружки с чайным налетом по кромке. По-хозяйски разлил водичку, Артем по очереди заглянул во все бокалы, рюмки и кружки, и мы их разобрали. Подождали, пока Макс построгает колбаску на расстеленном посреди комнаты журнале «Клаксон». Есть хотелось, как после выступления. То есть нестерпимо.

— Ну… — вознес рюмку Артем и замолк на полуслове.

Все смотрели ему в рот. Он смутился:

— Простите, ребята, голова совсем не варит… Не буду оригинальничать, процитирую классика: «Один за всех…»

И мы, как будто только этого и ждали, хором довершили фразу.

Выпив по глоточку, все примолкли. Наверное, вспоминали наши прежние веселые попойки после удачных концертов. Тогда мы были дома, в своем уютном кемпере, стесняться было некого, скрытничать не от кого, болтали о том о сем, смеялись до упаду, измывались над гитарой, придумывали новые номера… Вернется ли когда-нибудь это счастье? Не вернется, тут и раздумывать нечего. Никогда не будет с нами сидеть задумчивый Пит со своим тетрисом, да и возвратится ли к нам Отто… нет, конечно, возвратится.

Долой мысли о страшном и неведомом. Все будет хорошо. Вот съем колбаски — и успокоюсь. Непременно успокоюсь.