Антон Твердов - Реквием для хора с оркестром

— Ты что?! — заорал Гаврилыч, проворно поднимая папироску. — Пых-то — он дорогой! А ты на пол такой здоровенный бычок выбросил!

— Смотри! — прошептал Эдуард. — Там…

— Там! Там! — передразнил его Гаврилыч, сдувая пылинки с папироски. — Я же говорил, не надо было тебе курить! Вот уже и глюки пришли…

— Это не глюки! — проговорил Эдуард. — Это на самом деле!

Гаврилыч усмехнулся.

— Вознесенский здесь! — зашипел Эдуард, вращая глазами. — Вон он — собственной персоной! Только поверни башку свою дурацкую и посмотри! Вон он! Стоит в очереди!

— Ну да! — снова усмехнулся Гаврилыч. — Вознесенский в очереди стоит! А больше там никого нет? Может, сам На Вал Ляю?

— Не упоминать имя правителя всуе, — напомнил Эдуард, вглядываясь куда-то, — но это на самом деле Вознесенский! Вот он — подошел к окошку и делает заказ! Вот — отошел от окошка! Ему укол делают! Посмотри — он совсем близко!

— Ну и обкурился ты, брат, — с жалостью проговорил Гаврилыч. — Надо же как тебя торкнуло с двух затяжек! Вознесенский тебе везде мерещится. Нет, Эдька, если не привык ты с давних лет к «бухлу» и пыху, то и начинать нечего… А то совсем с катушек съедешь! Лучше посмотри, какие два невообразимых урода поднимаются по лестнице! Это один из них в очереди выпендривался на нас! — сказал Гаврилыч и указал на Ххтура и Гоурта, которые освоились в Первом загробном настолько, что решили теперь посетить «Публичный домъ».

— Сам ты урод невообразимый! — отчаянным шепотом воскликнул Эдуард. — Вознесенскому уже укол сделали — он идет прямо к нам! Обернись ты, чучело! Обернись и посмотри — это же Вознесенский!

— Не буду я оборачиваться, — сварливо проговорил Гаврилыч, очень обиженный на то, что его обозвали «чучелом». — У тебя глюки, так сиди и молчи…

— Щас у тебя глюки будут! — растеряв всю свою интеллигентность, заорал Эдуард. — Как врежу по макушке! Обернись, тебе говорят!

Ошарашенный такой резкой переменой Эдуарда, Гаврилыч все-таки обернулся и, увидев самого настоящего Никиту Вознесенского, поднимающегося по лестнице, открыл рот.

— И правда… — пробормотал он.

На резкий крик Эдуарда Никита не обратил никакого внимания, потому что не обращал внимания вообще ни на что. Он всего минуту назад заказал себе в комнату изотерическую проекцию Анны, получил укол и теперь шел, терзаемый самыми противоречивыми мыслями. С одной стороны, ему хотелось — больше всего на этом и на том свете — хотелось увидеть, обнять, поцеловать Анну. А с другой — как он снова перенесет, если изотерическая проекция деловито осведомится на тему, в какой позе будет происходить сношение?

Но желание увидеть — может быть, в последний раз — Анну было сильнее всего. Никита, пообщавшись с громилой в парандже, стремительно побежал вверх по лестнице, на середине которой растолкал в разные стороны медленно двигавшихся Ххтура и Гоурта, но даже не заметил этого.

И лишь когда услышал истошный крик: «Лови Вознесенского!» — словно бы очнулся.

Суматоха, поднятая воплями Эдуарда и Гаврилыча, усилилась и развилась до степени совершенного безобразия, когда из комнаты на лестницы выбежали полуголые богатыри, к которым через некоторое время присоединился Рашид, то и дело подтягивавший спускающиеся до колен штаны.

Растерявшегося Никиту моментально взяли в кольцо.

Вниз и вверх по лестнице метались перепуганные посетители «Публичного дома». Охранники-ифриты в числе трех человек попытались было вмешаться и прекратить панику, но богатыри вытащили из-за спин обнаженные мечи — и ифриты благоразумно отступили в холл, где были смяты толпой копрофагов, хлынувшей от закрывшегося на обед окошка.

— Заходи справа! — визжал Эдуард.

— Слева заходи! — горланил Гаврилыч.

Так как Эдуард считал, что целесообразнее будет обойти преступника Вознесенского с правого фланга, а Гаврилыч считал наоборот — собственно Эдуард Гаврилыч топтался на месте, бессмысленно размахивая руками и своими противоречивыми криками усиливая и без того ужасающую толчею.

Богатыри сужали кольцо, прокладывая себе дорогу через толпу посетителей злачного заведения эфесами мечей. Рашид с боевым воплем: «Иго-го!» — метался то тут, то там, но ничего совершенно не делал, только мешал, путаясь под ногах у богатырей.

— Не упустить! — зашелся в визге Эдуард.

— Взять негодяя! — рявкнул Гаврилыч.

Тут наконец Никита встрепенулся и вышел из ступора. Он прыгнул в сторону, схватил в охапку какого-то лощеного типа — судя по похотливой физиономии, педофила — и бросил его в двух ближайших богатырей. К чести дружинников надо сказать, что летящий снаряд — то есть педофил — был встречен сразу двумя мечами и без промедления изрублен в куски.

Убедившись, таким образом, в серьезности намерений нападавших, Никита присвистнул и, внезапно подпрыгнув, в полете развернулся и сильнейшим ударом ноги сбил шлем с головы подкрадывающегося сзади Ефроима. Ефроим грохнулся на задницу, а через него полетели, гремя мечами и доспехами, Федул и Семен. Не став дожидаться, пока они поднимутся на ноги, Никита рванул в прогал, образовавшийся после падения трех богатырей.

… И тут же нос к носу столкнулся с Рашидом.

И для того и для другого встреча была неожиданной.

Рашид растерянно пробормотал двумя глотками:

— Иго-го… — и развел руками.

Никита размахнулся и влепил ифриту в грудь тренированный кулак. Рашид покачнулся, но на ногах устоял.

— Вали его! — долетел откуда-то сзади крик Гаврилыча.

Рашид, услышав призыв экскурсовода, тряхнул обеими башками и размахнулся сам. Справедливо решив, что от удара чудовищной лапищи ифрита он развалится на части, Никита предпочел развернуться на сто восемьдесят градусов и, отшвырнув с дороги двух парнокопытных зоофилов, побежал вверх по лестнице.

Слева и справа от него блеснули мечи. Никита пригнулся на бегу, и сверкающие лезвия, коротко просвистев в воздухе, с оглушительным звоном сшиблись. Никита выпрямился, прыгнул через две ступеньки, увернулся от Ефроима, который, потеряв при падении меч, схватил за голову Семена и размахивал им, как большой палицей, и выбежал на относительно свободное пространство.

Оглянулся: позади четыре-пять ступенек вниз кочевряжилась запутавшаяся сама в себе толпа. Впереди топталась только пара каких-то диковинных существ — выглядевших хоть и ужасно необычно, но все же довольно неопасно.

Никита побежал туда.

Он выскочил на последнюю ступеньку лестницы. Пара диковинных существ шарахнулась от него.

«Чего во мне такого страшного?» — успел подумать Никита.

И еще одна мысль мелькнула у него в голове: «А может быть, они не меня испугались?»

Он обернулся и увидел ифрита, заносящего над головой длинный обоюдоострый меч, из тех мечей, кажется, что были на вооружении у богатырей. Никита выкрикнул ругательство, но сделать ничего не успел. Отточенная сталь прошла через его шею, и отрубленная голова Вознесенского, подскакивая, покатилась вниз по ступенькам.

Эдуард Гаврилыч снова поднял меч и усмехнулся.

— Вот и все, — сказал Эдуард. — Теперь мы полностью реабилитированы.

— В натуре, — подтвердил Гаврилыч, хотя слово «реабилитированы» слышал впервые.

— А ловко мы его взяли, — добавил Эдуард, — не пришлось даже на куски рубить. Только голову отсекли. Но это поправимо. Ему ее приделают наши хирурги. Ненадолго. Для того чтобы он предстал перед судом, после которого он тут же попадет в Аннигилятор.

— Ага, — сказал Гаврилыч. — Таким ужасным злодеям там самое место.

И оба счастливо рассмеялись.

Ххтур и Гоурт прямо-таки обезумели от страха, когда увидели, что на них бросилось кошмарного вида существо с двумя ногами, двумя руками и одной головой. Правда, после того, как этому существу голову отрубили, выглядеть оно стало не так ужасно, но все равно Ххтур и Гоурт натерпелись страху.

Они бросились бежать по коридору, где вдоль стен тянулась длинная вереница дверей. Потом Ххтуру и Гоурту одновременно пришло на ум, что неплохо было бы спрятаться — и они, опять-таки одновременно и не сговариваясь, ломанулись в одну из дверей.

Но за дверью их ждало еще более отвратительное и пугающее зрелище.

В углу комнаты на небольшом возвышении, название которого Ххтур и Гоурт уже слышали — кровать, — они внезапно заметили существо, похожее на которое еще не встречали в этом мире. Существо обладало не четырьмя конечностями, как большинство в Первом загробном, а восемью. Оно ритмично сокращалось и издавало нечленораздельные восклицания и вздохи.

Не зная пока, что им делать дальше, Ххтур и Гоурт, трясущиеся от страха, произнесли вслух первое же всплывшее в их сознаниях слово, кажется, то самое, которое выкрикнул ужасный монстр, перед тем как ему отрубили его уродливую голову.

— Блядь! — Ххтур и Гоурт постарались передать ту экспрессию, которую монстр в это слово вкладывал при его произнесении.