Руслан Белов - Муха в розовом алмазе

Я же разгрызал окаменевший горько-соленый отечественный бульонный кубик (иначе бы он растворялся часами), выплевывал в граненый стакан, заливал кипятком, посыпал зеленым луком, росшим на подоконнике в пенопластовой коробке из-под компьютера, и затем пил, обжигаясь и заедая черным хлебом.

Наше светило, Алексей Сергеевич Викторов, доктор наук и будущий член-корреспондент Российской академии наук, держал марку и потому посылал лаборантку в буфет за крохотной булочкой (коврижкой, пирожком, пряником). Ел он, торжествующе на нас поглядывая. Опоздавшие к началу трапезы пытались угадать, что же ему на этот раз принесла лаборантка, но, как правило, тщетно – то, что ел наш стокилограммовый босс, надежно укрывалось большим и указательным его пальцами...

А как мы квасили! Усаживались за чайным столом, отгороженном от входной двери огромными министерскими сейфами, пили популярный тогда в народе спирт "Рояль", заправленный водой и апельсиновым "инвайтом", закусывали помидорами, росшими на подоконнике в пенопластовой коробке, и хлебом, оставшимся с обеда, разговаривали обо всем на свете. А когда выпивка кончалась (или просто надоедал спирт), шли пить пиво в скверик, в котором задумчивый Гоголь прогуливал игривых бронзовых львов.

"Гоголя" "проходили" только мы с Валерой. Отправив домой насупившегося от передозировки Свитнева, шли попадать в какую-нибудь историю – у собранного до последнего нейрона и застегнутого до последней пуговицы Веретенникова "Гоголь" напрочь отключал торможение. Одна из историй, не самая, может быть характерная, случилась в один из предновогодних вечеров: основательно пьяные, но при галстуках и в начищенных до блеска ботинках, мы просили милостыню в переходе с "Чеховской" на "Пушкинскую"! “Подайте бедным кандидатам наук на пропитание! Подайте старшим научным сотрудникам на исследования!”

Это было что-то! Охрипли начисто... За полчаса нам подали пакет лежалых сушек с маком, свежую пролетарскую газету “Правда” и мелочи на пару банок импортного пива... А люди – нехороши! Ой, нехороши! Вернее, на три четверти – нехороши... Именно столько в шапке Веретенникова было только что отмененной советской мелочи..."

Потом наши дела пошли лучше. Глава небольшой мебельной фирмы, базировавшейся где-то в Черемушках в здании функционирующего детского сада, заказал нашей лаборатории разработку методики аэрокосмического экологического мониторинга Ямбургского газоконденсатного месторождения (вот она, фантастика – мебельная фирма и аэрокосмические методы!). И почти целый год мы получали приличные для российских ученых деньги. Мебельный делец с ямбургскими знакомствами, конечно, наварился круче, но зато на наш обеденный стол начали заглядывать и колбаска копченая, и ветчинка, и марочные вина[10].

Но со временем мы опять скатились на 70-90 долларов со всеми надбавками за степени и заслуги. Скатились, и начали разбегаться. Первым ушел Свитнев, потом Веретенников, последним ушел я. Валерка очень неплохо устроился в какой-то английской фирме, занимающейся инженерно-геологическими изысканиями в СНГ, а я, поработав по контракту с полгода в Белуджистане (искал золото и все, что попадется), залег на должности программиста второй категории в МГТС.

Но программиста из меня не вышло, только задницу отсидел, до сих пор старушкам в общественном транспорте места уступаю. Как раз к этому времени напрочь созрели отношения с Верой Юрьевной, третьей, нет, четвертой моей женой (не дай бог кому-нибудь на нее нарваться с ее маменькой!), и я уехал в Приморье и там, волею судеб и климата, заделался хроническим авантюристом...

Веретенников приехал в одиннадцатом часу вечера; шашлык уже подсыхал, а я напробовался накупленных вин до легкого головокружения.

После обычных объятий и поцелуев, мы уселись за стол, поставленный мною в саду под яблонями. Валерий сразу же начал говорить тост за дружбу.

"Он сильно изменился", – отметил я, слушая. Серые глаза друга выглядели выцветшими. И была в них какая-то затаенная умственная безнадега, завладевающая человеком, потерявшим всякую надежду выбраться на волю из лабиринтов со всеми удобствами и полным набором современных благ.

Выпив за тост и закусив половинкой помидора, я вкратце рассказал о себе, затем Валерий поведал мне, что полгода назад уходил от жены, пару месяцев жил с любовницей, бывшей однокурсницей, а потом вернулся. Покинув, конечно, лучшую в мире женщину. Ради жены, ради семьи, ради детей.

"Бывает же такое ", – подумал я и предложил тост за возвращение блудного сына. Одним движением расправившись с фужером, Валерий сказал, что последнее время с ним что-то непонятное происходит.

– Я становлюсь все более и более расчетливым, – делился он, глядя как я колдую над мангалом. – Ничего не куплю, пока не узнаю, сколько это стоит в соседнем магазине или киоске. Жене скандалы устраиваю, когда она покупает что-то, на мой взгляд, ненужное. Копеечки на улицах подбираю... Дома вещи по местам расставляю. Ничего с собой не могу поделать...

– Ничего страшного, – успокоил я друга, подавая шашлык, – это весьма распространенная среди мужиков мания, разновидность обычной паранойи. Интересно, что у женщин эта же болезнь имеет совершенно противоположные признаки – они становятся расточительными засранками.

– От чего это? – спросил Валерий, грустно рассматривая палочку пересохшего шашлыка.

– Это попытка уйти от неверия, я так думаю. От неверия в Бога, в супруга, в завтрашний день, в смысл жизни. Я сам этой болезнью страдал. Когда с Верой Юрьевной, Полькиной матерью, жил. Особенно меня раздражали эти дурацкие мыльца-освежители для унитазов. А она мимо них пройти не могла. Больному этой манией кажется, что если делать все по уму: все поставить на места, денежку правильно израсходовать, сказать правду жене и теще, то все станет ясным, все образуется, все получится и все появится, в том числе и свет в конце тоннеля. А женская страсть к покупкам – это вообще отпад! Психологической наукой неопровержимо установлено, что больше всего любят покупать фригидные женщины. Понимаешь, половой акт для женщины – это суть приобретение, при нем в ее организме одним членом больше становиться. И если женщина, в силу каких то причин, не получает удовольствия от таких "приобретений", то она восполняет этот недостаток в магазине. То есть приобретает там.

– А расчетливый мужчина что в магазине восполняет?

– Потом что-нибудь придумаю. Давай есть, шашлык совсем остыл.

Расправившись с пятью палочками и тремя фужерами, я рассказал Валере о розовом алмазе. Как он у меня появился. И откуда мог появиться у Сома Никитина.

Веретенников выслушал меня, нарочито внимательно наблюдая за маневрами комаров, и время от времени точными ударами сокращая их численность.

– А сейчас алмаз случайно не в Алмазном фонде? – спросил он, удовлетворенно рассматривая останки очередного камикадзе.

– Да нет, вот он... – сказал я, доставая из кармана брюк синенькую коробочку.

Валерий принял ее, раскрыл и стал смотреть. Глаза его сделались резкими, губы сжались, тело утратило расслабленность прилично выпившего человека.

– Ты возьми его в руки, муха не кусается, разве только болтает всякую чушь, – усмехнулся я, довольный произведенным впечатлением.

– Нет, это все не про меня... – задумчиво проговорил Веретенников, взяв камень в руку и рассматривая его на просвет. – Предпочитаю сидеть на зарплате и под боком у жены. Не нужна мне другая жизнь. Не дамся, и не рассчитывай.

– Это ты мухе говоришь? – не мог я не улыбнуться.

– Нет, тебе, – порозовел Валерий. – Я зарекся с тобой в истории ввязываться. Хватит с меня твоих приморских сумасшедших и мумии Хренова.

– Неужели ты сможешь удержаться от этой замечательной авантюры? – удивился я. – Этот алмаз стоит миллиард долларов! А сколько их может быть на Кумархе?

– Смогу удержаться, – кисло улыбнулся Валерий. – Запросто смогу. Потому что он не стоит моей жизни.

– Ну, как знаешь, – расстроился я. Расстроился не оттого, что друг отказался, а оттого, что он совсем другой. Не как Баламут и Бельмондо... Знает, сколько стоит жизнь, знает, что надо, а что не надо делать. Правильный, короче. Наверное, из-за этого нас и тянет друг к другу: подспудно я хочу стать правильным, а он – авантюристом.

Некоторое время мы разглядывали друг друга. Я думал, что смог бы безошибочно предсказать все события в дальнейшей жизни Веретенникова, а он тщился угадать, чем закончится завтрашний мой день.

Однако, человек предполагает, а Бог располагает. Через минуту я понял, что значительно преувеличил свою проницательность, а Валерий уразумел, что ближайшие, а может быть, и последние его дни пройдут под моей звездой или, точнее, под знаком Меркурия, покровителя авантюристов. И эти мысли пришли нам в голову сразу же после того, как лампочка, освещавшая наш стол, погасла, и через секунду мы были схвачены и обездвижены полудюжиной настырных мужиков.