Андрей Лях - Синельников (сборник рассказов)

Мне стало не по себе. В голове этого мосластого старика с лошадиным лицом, когда-то юного честолюбца, сначала помешавшегося на войне, а потом — без войны, происходило что-то, чего я при всем желании уразуметь не мог.

Но вот он посмотрел на меня, силясь что-то сказать, дважды вытягивал губы, но явная судорога сводила ему челюсти. Две слезы пробежали по его запавшим щекам и скрылись в усах, где ржавая осень еще местами проступала сквозь зимнюю белизну. Наконец, совладав с собой, дедушка Вольф вымолвил:

— Благодарю вас… господин полковник. Простите, мне трудно говорить… — и спешно вышел прочь со своим скарбом.

Бабушка Амалия издала какой-то хлюпающий звук и нервно поправила любимую камею среди кружев на шее.

— Ну, Бруно, — сказала она, приложив платочек к правой ноздре, — надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

— Бруно, вообрази, он спит в этих твоих ботинках! — сказала Брюн. — Кстати, что это вы вчера так кричали?

— Было совещание в штабе. Дедушка устроил всем страшнейший разнос.

— Кому это — «всем»?

— Из тяжелых фигур был бригадный генерал, ну, и кое-кто помельче.

— Бруно, ты только сам не начни всех их видеть.

— Да уж, ничего не скажешь, вошел я во вкус. Ты знаешь, я бы уже дал и генеральное сражение, но девчонки говорят, что ему это не по силам.

— Их тоже захватило, — вздохнула Брюн. — Дедушка теперь все время беседует с Беккенбауэром, это его любимчик, про тебя, между прочим, рассказывает, и знаешь, что мне сказала Марта? Я, говорит, обожаю Шумахера. Попроси Бруно, пусть назначит его командиром бригады.

Тут лифт остановился, я поднял одну решетку, вторую, и мы вошли.

— Бог ты мой! — ахнула Брюн. — И здесь ты живешь? Какой-то ледовый дворец Юханнесхофф. А это что за ящик?

— Это мой кабинет. У меня там стол и компьютер. Леонардо да Винчи сказал, что малые пространства сгущают мысль… то-то, думаю, у меня в голове ветер гуляет, пора сгуститься… Купил фанеры, взял дрель, провел туда свет… Брюн, здесь же был гараж, когда я его покупал, он и четверти не стоил — того, что за него дают сейчас. Если ты выйдешь за меня, мы его продадим за сумасшедшие деньги и купим нормальный дом. Еще и останется на свадебное путешествие.

Как всегда, стоило коснуться этой темы, Брюн помрачнела. Я взял ее за руки, подвел к дивану и усадил.

— Ну объясни мне, что тебя мучает? Давай-ка расскажу тебе еще раз. У меня не просто мальчишеское чувство. Передо мной открывается четвертый десяток. Я хочу семью, и хочу только с тобой. Можешь смеяться, но ты женщина моей мечты, и никаких других мне не надо — поверь, я знаю, о чем говорю. Я, прах меня дери, меняюсь на глазах, мать родная не узнает… Вот теперь ты мне расскажи — что я делаю не так.

Брюн подтянула ноги, перевернулась, обняла меня поперек живота, прижалась щекой к моему плечу так, что я не видел ее лица, и заговорила:

— Все ты делаешь так, я все вижу и очень это ценю. Я тоже люблю тебя, Бруно — мне даже страшно как. Я возвела вокруг себя целую полосу укреплений и спряталась от мира в башне… а ты прошел сквозь все это не глядя и сразу очутился внутри… плакали все мои клятвы и хитрости. Бруно, я ведь совершаю преступление. Я уже должна быть далеко отсюда. А у меня нет сил расстаться с тобой. Это просто безумие.

— Ладно, тогда растолкуй в доступных выражениях, какая такая чертовщина нас разлучает.

— Бруно, я больна. У меня ликантропия… если ты знаешь, что это такое… в самой тяжелой форме.

— Ликантропия… Это психическое заболевание… Когда человек считает себя волком…

— Да, и еще я меняюсь физически — стоит тебе один раз увидеть меня в таком состоянии, и ты убежишь от меня без оглядки… я этого не перенесу. Я начала привыкать к тебе, — добавила она шепотом. — И еще я старше тебя. Намного.

Тут голос ей изменил, но Брюн справилась с собой.

— Бруно, я убегу от тебя. Так будет лучше для нас обоих. Я не имею права втягивать во все это.

Я прижал ее к себе, что было сил.

— Бедная ты моя… Туго тебе пришлось. Это часто с тобой бывает?

— Примерно раз в полгода… В последнее время все реже.

— А лечить пробовали?

— Все бесполезно. Это заложено генетически… в нашей семье передается по женской линии… мне нельзя иметь детей. Из-за этого я уехала в Африку — подальше от всех. Я опасна в эти моменты… Сама почти ничего потом не помню — так, обрывки. Видишь, как все грустно. Недолго простояли мои бастионы… Нет, что за ерунда! — Брюн неожиданно потрясла головой. — Ты моя радость, наша встреча — самая большая удача в моей жизни, Бруно, ты мой праздник, мне несказанно повезло. Прости, что так тебя огорчаю, я очень виновата перед тобой… Ты еще найдешь себе хорошую девушку…

— Я уже нашел себе девушку! — зарычал я с накатившей злостью на скотину-судьбу. — Брюн, я ждал тебя всю жизнь, и не надейся, что я вот так вдруг, запросто, с грустной улыбкой отпущу тебя на все четыре стороны. Махнуть на все рукой никогда не поздно — нет уж, я буду играть до финальной сирены — а там, может, и не так страшен черт, как его малюют. Садись ко мне на колени — ага, вот так — положи мне руки на плечи и скажи еще раз, что любишь меня.

— Я люблю тебя, Бруно.

— Страшно приятно слышать. А сейчас я скажу тебе одну очень неприличную вещь.

— Давай.

— Ты дьявольски красивая женщина, и я тебя хочу. Ты уступишь моим нечистым домогательствам?

— Мне тоже это страшно приятно слышать. Я уступлю всем твоим домогательствам.

— Чудесно. Предлагаю пойти под душ и там продолжить нашу беседу… Что, опять какие-то ужасы?

— Ой, Бруно, я так стесняюсь своей фигуры… вдруг тебе не понравится? У меня некрасивая грудь, слишком большая… какие-то баллоны…

— А я как раз поклонник таких форм, буду шлепать их друг о друга — считай это аплодисментами твоей красоте. Между прочим, твоя фигура восхитила меня с первого взгляда.

— Как это ты разглядел все с первого взгляда?

— Любимая, я взрослый мужчина и вполне в курсе… как бы это сказать, конструктивных хитростей, на которые пускаются женщины, чтобы изобразить себе фигуру.

— И что тебе сказали мои хитрости?

— Что ты пытаешься замаскировать именно то, что мне особенно нравится. И чужие оценки этих красот, в том числе и твои — тут я поводил пальцем перед самым очаровательным на свете носом, — меня совершенно не волнуют. Можешь называть это эгоизмом. Страдай, но не вздумай ничего менять.

С этого момента мы примерно на сутки с лишним забыли, на каком свете находимся.

Дорвались друг до друга. Не могу сказать, что в техническом отношении творили что-то небывалое (я давно остыл ко всяким сексуально акробатическим чудесам — «позиция номер сто семнадцать: то же самое, что и сто шестнадцать, только девушка висит на люстре вверх ногами»), запросы у нас вполне совпадали, и к тому же Брюн, действуя даже самым немудрящим образом, потрясала мое воображение до самых что ни на есть глубин.

Уж так она мне нравилась.

Все оставшееся от любовных утех и импровизированных перекусов время мы непрерывно разговаривали (причем регулярно умирали от смеха). Кроме того, мы запускали в ванне мою коллекцию корабликов, просмотрели с комментариями ее африканские и мои альпийские видеозаписи (кое от чего я заблаговременно избавился) и прочитали вслух по ролям «Ричарда III» («Бруно, ну что ты так гнусавишь?»).

Некогда выведенная мной формула любви состоит из двух компонентов, причем порядок их никакой роли не играет: у девушки должна быть фигура и надо, чтобы было о чем разговаривать. Лицо — дело десятое. Так вот, за шестнадцать лет практики я совершенно отчаялся когда-либо встретить искомую комбинацию. Либо все на своих местах, но дальше мозжечка лучше не заглядывать, либо голова есть, но ей-то все и ограничивается.

И вот оно, Господи. Совпало, привалило счастье. У Брюн мне были одинаково интересны как ее взгляды на готовку и диету, так и те места ее тела, до которых я мог дотянуться языком; она оказалась для меня тем самым фактором «икс», о котором писал зануда Фрейд: черт знает откуда возникающее еще в младенчестве представление об идеальном партнере, бомба в подсознании, роковая вероятность один к миллиону — хоть пятьдесят, хоть в шестьдесят, хоть во сколько, включил кто-то, сам того не желая, этот секретный код страсти — все, никакая благополучная семья, никакая успешная карьера против этого не устоит — прости-прощай. Ах, египетские пальцы, достали до пускового механизма в каких-то моих душевных дебрях… Но у меня, слава Богу, ни семьи, ни карьеры, за выпавший мне фантастический шанс я могу схватиться обеими руками с чистой совестью, ничьих сердец не разбив, ничего не загубив и не развалив.

Хотя это и не очень на меня похоже.

На исходе была вторая ночь, когда я вдруг проснулся и увидел, что Брюн тоже не спит. Она села и, как казалось, к чему-то прислушивалась.