Руслан Белов - Муха в розовом алмазе

– Чево? – сморщил лицо Баклажан.

– Тебе надо с рамкой походить, вот чего! – сказал я, надев на себя маску неуемного ученого.

– А!

– Если у тебя ничего не получиться, значит, счет будет ничейным, а результат сомнительным. Сечешь масть, ботаник?

– Я не ботаник, это ты – ботаник, – пробормотал Баклажан явно не желавший, чтобы число отрицательно закончившихся экспериментов сравнялось с числом положительных. – Давай сюда рамку (это Полковнику).

И, передав ему пистолеты, взял рамку и заходил с ней взад-вперед. Синичкина в это время придвинула губки к моему уху и едва слышным шепотом поинтересовалась:

– Дурака валяешь?

– Ага, – ответил я, довольно улыбаясь. – А что?

И, отвернувшись от девушки, с удовольствием принялся наблюдать за чрезвычайно серьезным Баклажаном, пересекающим "аномалию" с закрытыми глазами.

Из пяти его проходов три оказались результативными – именно столько раз рамка дернулась, чуть-чуть, но дернулась.

– В общем, господа присяжные заседатели, при желании можно констатировать, что данный участок земной коры, возможно, является аномальным, то есть находится в непосредственной близости от забоя третьей штольни. Но нам с вами ведь не сенсационные научные статьи в журнальчики писать, а освобождаться нужно. Поэтому предлагаю продолжить наши исследования с другими предметами.

Представив себя пересекающим аномалию с томной Синичкиной на руках, я насилу согнал с лица предательскую улыбку.

– Какими еще предметами? – удивился Полковник.

– Любыми, – ответил я серьезно. – Главное, чтобы они были массивными и металлическими.

Полковник посмотрел на свой пистолет, затем на меня и в глазах его сверкнуло подозрение.

– Не-ет, Вольдемар Владимирович, пистолет это пошло, – покачал я головой. – Потом, может быть, если другого ничего не найдем. Я там, в одной рассечке, метровый обрезок рельса видел. Отконвоируйте меня к нему, если, конечно, вы склонны продолжить наши научные эксперименты.

...С рельсом научный эксперимент продолжался дольше (тяжелый был, килограмм двадцать) и закончился с таким же результатом (2:2). Отдышавшись (последним таскать прибор выпало мне), я взял слово и обобщил полученные данные.

– Опыты свидетельствуют, что наиболее чувствительными к подземным пустотам являемся мы с Полковником. Оно и понятно – наши нервные системы более утонченны, более развиты, я бы сказал более поляризованы (Полковник, услышав эти слова, заметно возгордился, Баклажан остался непроницаемым, а Синичкина скептически скривила губки). Исходя из этого положения, – продолжал я юродствовать, – мы вольны констатировать, что место для заложения сбоечной выработки нами в принципе найдено. Но место это слишком обширно, метра два площадью, причем, как вы могли заметить, у меня рамка проявляла наибольшую активность в начале этого интервала, а у Вольдемара Владимировича – в конце. В связи с этим предлагаю провести дополнительные исследования с тем, чтобы, во-первых, подтвердить полученные результаты, а во-вторых, более точно установить место заложения нашей сбоечной выработки, и, в-третьих, что наиболее существенно, установить ее направление. Если присутствующие согласны с вышеизложенным, предлагаю перейти к поискам металлического предмета-приемника электромагнитных волн, предмета не легкого и не тяжелого, так как легкий...

Меня понесло, я говорил еще минут пятнадцать, пока полковник, окончательно сбитый с толку моими "научными изречениями", не предложил использовать его пистолет в качестве индикатора потустороннего пустопорожнего пространства. И работа закипела: сначала Полковник ходил с пистолетом, потом я (обойму из "индикатора" или точнее, датчика, Баклажан предусмотрительно вынул).

Когда напряжение достигло апофеоза, я решил, что пора идти на абордаж. И что вы думаете? Я вырубил Иннокентия Александровича, который раскрыв рот, смотрел, как Полковник преодолевает "аномалию" в позе ласточки, весьма чувствительной к естественным электромагнитным полям, то есть скачет на одной ноге с разведенными в стороны руками? Нет, его я не вырубил, я вырубил практически беззащитного Полковника и то лишь после того, как Али-Бабай, стрелой вырвавшись из кромешной темноты штрека, набросился на Баклажана.

Короче, лавры победителя достались не мне, шаг за шагом двигавшемуся к ним в течение полутора часов, они достались подземному арабу. Но я особо не расстроился, ведь, в конечном счете, власть в пятой штольне вновь перешла ко мне. Не желая упустить ее в будущем, я приказал Али-Бабаю немедленно связать пленников. Он, согласно покивав, отдал мне "Гюрзу" полковника и ушел за веревками.

– Неплохо вы нас обманули... – сказал мне Полковник усталым голосом, как только стихли шаги подземного араба. – Значит, нам отсюда никак не выбраться?

– Поживем, увидим. Может быть, Всевышний спасет нас... Он тоже иногда дурака валяет.

– Знаешь, ты знаешь, как отсюда выбраться! Думать просто не хочешь... – начала канючить Синичкина, наблюдая, как Полковник, вооружившись щепкой, очерчивает "аномалию".

– А ты помоги мне думать, – сказал я, красноречиво вперившись взглядом в шею девушки, беленькую даже в лучах моего садящегося фонаря.

Синичкина, посмотрев волчицей, уселась на камень, валявшийся у стены.

– Ну и зря дуешься! – проговорил я, примостившись рядом. – Выберемся мы отсюда, уверен. Не знаю, как, но выберемся. Понимаешь, я чувствую, что надо просто успокоиться, все принять, и тогда все решиться само собой. Нет у меня ощущения безвыходности, совсем нет. Знаешь, я чувствую, что в этом подземелье есть где-то маленькая такая кнопочка. Стоит ее найти и нажать, и все мы моментально очутимся на поверхности.

– Паясничаешь, вместо того, чтобы думать... – пробурчала Анастасия, тем не мене взглянув на меня с надеждой.

– Амплуа у меня такое. Истериками делу не поможешь... Слышишь, Али-Бабай идет? Интересно, чем он нас будет потчевать вечером...

Подземный араб пришел с кувалдой и самодельными кандалами на две персоны.

– Знакомые штучки, – хохотнул я, рассматривая их (много лет назад мне с друзьями пришлось несколько дней походить в точно таких на золотом руднике Уч-Кадо).

Подземный араб, не ответив, принялся заковывать пленников. Делал он это не спеша и с удовольствием. Закончив, подошел ко мне и сказал, что Кучкин находится на продовольственном складе и он, Али-Бабай, предлагает его немедленно изловить и также заковать в кандалы.

– Я сам им займусь, – ответил я. – А Веретенников где?

– Много крови видел, а тела нет, – пожал плечами невозмутимый комендант пятой штольни.

И погнал Баклажана с Полковником в подземную КПЗ.

11. Гарем, как санчасть и судилище. – На Востоке так положено. – В Намангане яблочки зреют ароматные. – Сегодня жизнь моя решается... – И улыбнулась так, что сердце мое затрепетало.

С Кучкиным, и в самом деле пребывавшем на продовольственном складе, мы договорились довольно быстро. Отдав мне свой пистолет, он сунул подмышку бутылку вина и удалился в логово Али-Бабая валяться на коврах и пьянствовать. С ним ушла Синичкина, в пику мне ушла, я понял это по ее мстительному взгляду.

Как только мы остались с арабом одни, вошла одна из его жен. Вошла и что-то же зашептала супругу на ухо. Араб вспыхнул; недослушав, схватил серебряную лампу и бросился вон.

Я побежал за ним. Через пять минут мы подбежали к гарему, устроенному в одной из сухих буровых камер. Войти в него подземный араб мне не позволил – потребовал, чтобы я подождал у резных деревянных дверей. Через минуту после того, как они закрылись за ним, я услышал многоголосый женский визг, длившийся довольно долго, затем из двери выскочил бледный и по пояс голый Веретенников с перевязанным плечом (на бинтах кровавая метка с орех размером). Увидев Валерия, я обомлел; придя в себя, обнял, стараясь не касаться раненного плеча.

– Погоди ты, сейчас такое будет, – отстранил он меня. – Смотри, старшая жена идет.

Я обернулся и увидел высокую женщину в парандже и чадре, выходящую из двери. Она шла прямо; обойдя нас плавным движением, пошла вдоль штрека, уверенно пошла, хотя ни фонаря, ни лампы у нее не было. За женщиной, также обойдя нас без слов, устремился Али-Бабай со своей серебряной "летучей мышью" в руке.

– Пошли за ними, – ткнул меня локтем в бок Валерий.

И направился вслед за арабом.

Минут через десять мы все, включая и Кучкина (острым своим носом почувствовавшего жаренное), топтались у входа в шестую буровую камеру – самую большую камеру на пятой штольне. Старшая жена Али-Бабая стояла посередине камеры с алюминиевым кумганом[28] в руке и что-то бормотала себе под нос (молитву?). Отговорив, помялась в нерешительности и... и стала поливать себя из кумгана керосином!!!

Наверное, я смог бы ее спасти, если бы сразу бросился к ней. Наверняка бы смог. Но я остолбенел на несколько секунд, на целую вечность, и этой вечности хватило, чтобы весь керосин вылился на бедную женщину. Привел меня в чувство звук приземления отброшенного кумгана на каменистый пол. Я рванулся к несчастной жертве феодально-байских пережитков, но в лицо мне ударили жаркое пламя и визг...