Владимир Лещенко - Серебряный осел

Писарь попытался заглянуть в пергаменты, но леший неделикатно оттер его движением плеча. Не суйся, мол, в дела, разуму недоступные.

– Да, удивительно, конечно, но придется признать. Поручители у подсудимой серьезные, – молвил жрец.

– Однако даже их мало, чтобы опровергнуть существенные подозрения, имеющиеся у нас по поводу этой особы! – заявил квестор, косясь на Селевка Умандагу.

Тот по-прежнему сидел, безмолвствуя, но хитренько так усмехаясь.

Эомай хотел что-то сказать, но князь лесной жестом остановил его.

– Погодь, мил человек, сейчас мое время им помогать…

– Значитца так, – начал он. – Подозрения ваши, конечно, большие, но не стоят лепешки навозной. Итак, во-первых – магия там имелась, сильная да мощная. Этак прожечь дырку в мраморе даже энтот ваш «дикий огонь» не может.

– Это почему же не может? – встрял квестор. – Ты, небось, и не видел, как он горит, уважаемый варвар.

– Говорю, не может, – буркнул лешак. – А повидал я, мил человек, на своем веку такого…

Он подмигнул Умангаде как доброму старому знакомому. Темнокожий жрец согласно кивнул и снова промолчал.

– Ну, не об этом речь. Стало быть, магия там была. А в оной деве мажьей Силы ни на асс ломаный.

– Ну уж не совсем, – уточнил жрец. – Сила, положим, есть. Хотя и непонятной природы.

– То-то, что непонятной, – согласился Вареникс. – А таких магов, кто может сотворить подобное тому, что содеялось в казне вашей, в мире поискать-поискать. А как найдешь, так потом еще убегать-убегать…

Зал сдержанно засмеялся. Видимо, этот аргумент произвел впечатление. Оба жреца встревоженно зашушукались, нервно передергивая плечами.

– Теперь второе, – продолжил леший. – В этом статуе вашем сколько было весу?

– Без малого сорок талантов, – изрек секретарь, быстро заглянув в бумаги. – Точнее, девятнадцать талантов и сорок мин. То есть две тысячи четыреста римских фунтов.

– Во-от, – кивнул лесовик. – Почитай, двадцать девять пудиков. Так сами подумайте, под силу ли ей такое своротить? Девка она, конечно, крепкая, но не настолько же?

– А может быть, у нее сообщники были? – хрюкнул квестор. – Тот же осел. Вместе статую и сбросили. Чародейство! Надо бы ее расспросить хорошенько. Ну, хотя бы кнутом…

– Об осле в свой черед, – махнул рукой козлорогий. – А теперь еще и третье – ежели она такая злодейка, то почему не убежала? Не сопротивлялась? Что на это молвите?

Тут в зале поднялся какой-то пышно одетый немолодой мужчина с окрашенной по тартесской моде в синий цвет бородой.

Орландина сперва встревожилась, но тут же успокоилась, ибо этого человека она в своей жизни не встречала.

Зато его узнала Орланда и похолодела. Ибо это был не кто иной, как воспитатель Кара, Эргион Ушбар, возглавлявший посольство Аргантония в Дельфы.

«Все пропало!» – давя слезы, подумала христианка.

Не стесняясь, синебородый перегнулся через парапет и что-то стал нашептывать на ухо префекту.

И сказанное, видимо, возымело действие.

– Итак, как префект и председатель гиэлии, выношу решение. Хотя прямых улик против гражданки Белинды нет, а поручители вызывают доверие, тем не менее постановляю оную девицу, оставив под подо зрением, заключить под стражу до выяснения всех обстоятельств и продолжить расследование законным путем. Схваченного же на месте преступления осла казнить…

– Стойте! – вдруг прозвучал в зале мальчишеский голос.

– Кар, что ты наделал! – закричала, вскочив, Орланда.

Эомай не успел ее удержать. Бесстрашно вышел Кар на середину зала, стал прямо напротив судейской кафедры.

– Я, царь Тартесский Кар, сын Истолатия, союзник и друг римского народа, заявляю, что подсудимая Белинда, она же Орландина, не может быть взята под стражу и осуждена, ибо находится на службе в ополчении Тартесса в чине опциона и подлежит лишь моему суду или же суду августа. Я также перед лицом собравшихся обвиняю наместника Британского Артория и его советника, понтифика Мерланиуса, в подстрекательстве к смуте и поддержке мятежника Аргантония, а также в злоумышлении на имперские устои.

Зал дружно охнул.

– Самозванец! – завопил вышедший из ступора Эргион, хватаясь за синюю бороду. – Хватайте его, это самозванец! Царь Аргантоний дает тысячу ауреусов за его голову!

Названная сумма произвела прямо-таки магическое действие на стражников, рванувшихся было вперед, туда, где бесстрашно замерла хрупкая мальчишеская фигура.

Не изменившись в лице, Кар выбросил вперед правую руку.

Искристая дымка окутала его кулачок, а затем розово-радужный поток света хлынул во все стороны, отразился от солнечного диска на груди каменного Аполлона и ударил по стражникам. Те с воплями покатились по полу.

– Этого достаточно? – осведомился Кар.

– Родовая магия тартесских царей… – пробормотал верховный жрец, приподнимаясь. – Точно, он!

– Ва-аше вели-ичество… – пролепетал Ушбар, падая на колени. – Не признал сперва… – Вельможа даже не побледнел, а стал каким-то иссиня-белесым. – Простите старого дурака… Возвращайтесь домой, ваше величество… Ваш дядюшка так вас заждался, уже и завещание в вашу пользу написал-ал…

И без сознания рухнул под ноги с трудом поднявшейся страже.

Надо отдать должное префекту – он не потерял самообладания, может быть единственный из присутствующих.

– По закону я не вправе решить это дело… Его может рассудить лишь август. Всем сторонам предлагаю отправиться в Александрию для законного решения.

Он поглядел на Дельфийского первосвященника. Последнее слово оставалось за мудрым старцем. Селевк Умандага поднялся со своего кресла. Народ почтительно умолк.

– Не мне решать, кто из вас прав в вашем споре, юноша. – Жрец намеренно не называл ни имени, ни титула Кара. – Я могу говорить лишь от имени светлого Аполлона и только по делу, касающемуся попытки осквернения и ограбления храма.

Повисла долгая пауза.

Святой старец махнул рукой, и неокор ввел в зал Стира. Ослик был увит лавровой гирляндой, переплетенной розами. Зрители недоуменно зашушукались.

Что бы это значило?! Обе сестры переглянулись. Орландина пожала плечами.

– Феб указал нам истинных виновников преступления. – Селевк подмигнул Варениксу, а затем… ослу. – Они, надеюсь, понесут заслуженную кару. Но невинные, – загремел голос первосвященника, – а тем более спасители храмовой чести и имущества не должны остаться без награды! Мы не можем дать им часть имущества, коим располагает святилище. Ибо все это не наше, а божье. – Снова пауза. – Однако жреческая коллегия, посовещавшись, приняла решение даровать этим паломникам право промантейи, то есть право внеочередного обращения к оракулу. Сегодня, как вы помните, пифия входила в святая святых и вопрошала волю Феба. Спросила она и по вашему поводу. Подойди ко мне, отец Феофил.

Неокор, отойдя от серебряного осла, приблизился к владыке, и тот вручил ему дощечку.

– Прочти!

Жрец прокашлялся и начал читать напевным, хорошо поставленным голосом:

Там, где Срединное море волну разбивает о берег,В мира столице, основанной мира владыкой Двурогим,Встретятся все ратоборцы и в битве последней сойдутся.Там же падет Темный Бог, повинуясь велению Бену —Птицы священной, и там обретут свою долю лишенныйОтчего трона монарх, и две девы, и с ними певец обращенный.

Часть вторая. СЕРДЦЕ ИМПЕРИИ

Глава 11

ЖРЕЧЕСКИЕ ЗАБОТЫ

С привычной печалью смотрел Потифар, верховный жрец бога Тота и старший херихеб столичного храма Серапеум, как в малый тронный зал вступает государь.

Нет, пока еще на своих ногах, почти не подгибающихся, и телохранители-эфиопы под руки его не ведут – всего лишь почтительно поддерживают, но…

«Сколько ему осталось?» – задал один из ближайших советников августа Птолемея Сорок Четвертого Клавдия вопрос, который задавал себе регулярно.

Слева от неторопливо передвигающегося («медленно волочащего ноги») владыки Империи семенил его личный лекарь, Авл Гиппонакт.

– Государь, – угодливым тенорком зудел служитель Эскулапа. – вы совершенно не следите за своим здоровьем. Я не устану повторять – соблюдайте режим! Утром гимнастика, потом плавание. На обед тушеный каплун с персиками.

– Но я как раз заказал повару кабана, – прошамкал август.

– Ни в коем случае, божественный! – воскликнул медик. – Это для вас хуже яда! Только мясо цыплят! Потом ванна, теплая вода, массаж… И вы проживете еще сто лет.

Что ж, по крайней мере, Гиппонакт прямо заинтересован, чтобы его коронованный пациент прожил как можно дольше – учитывая размер выплачиваемого жалованья.

Врач, пятясь задом, покинул малые покои, а вместо него появился вольноотпущенник Наркисс – симпатичный парень лет двадцати пяти с хитрыми, зелеными, как у кошки, глазами.

Херихеб поморщился.

Терпеть не мог этого типа, но выносить приходилось, ибо тот был любимцем престарелого монарха. Он был при нем кем-то средним между секретарем, доверенным лицом и шутом.