Татьяна Устименко - Хроники Рыжей (Трилогия)

Я презрела запреты богов,

Может, хватит с нас этого горя?

Без тебя остывает мой кров.

Тут призывно распахнуты двери,

По бокалам разлито вино…

Ты послушай, неужто мы – звери,

Коим счастья найти не дано?

Коль виновна – прости меня, ладно?

Я свои искупила грехи…

Только помни – для сердца накладно

Изливать откровенья в стихи.

Может, хватит испытывать чувство?

Я прошу, на меня не гневись…

Возвращаться – не дар, не искусство…

Ты не думай… Ты просто вернись…

Дом спал, погрузившись в уютную, безопасную темноту. Я обошла ведущие к спальням коридоры, прислушиваясь к легкому дыханию детей и призывая на их невинные головки милость богов. И только из–под двери в комнатку Люция еще выбивался тоненький лучик света, отбрасываемый магическим фонарем. Я прижалась ухом к замочной скважине, заинтересовавшись причиной столь затянувшегося бдения…

– …а он ему пальцы под ребра сунул, сердце выдрал из груди, ноги–руки повыдернул, кровища – фонтаном! Мозги – на полу, потом голову ему оторвал, сел на коня и поскакал домой, к принцессе! – долетел до меня хрипловатый бас Кса–Буна. – Спокойной ночи, принц Люций!

Я проказливо хихикнула и на цыпочках отошла от двери в спальню сына, догадавшись, что стала невольной свидетельницей его тщательно скрываемой от всех, последней мальчишеской слабости. Будущий повелитель демонов отказывался засыпать, не выслушав на ночь очередную сказку в исполнении верного телохранителя, на свой лад воспитывающего из принца храброго воина и сурового мужчину. Я хихикнула еще веселее и пританцовывающей походкой спустилась по лестнице, ведущей в примыкающий к входным дверям холл. Обе стрелки часов замерли на цифре двенадцать, маятник начал бить полночь…

Гулкие удары еще висели в воздухе, когда к ним неожиданно присоединились другие, идущие снаружи. Похоже, это несколько крепких кулаков что есть мочи дубасили в толстую дверную створку, сопровождая удары зычными мужскими голосами, требующими немедленно впустить их в дом. Я вздрогнула и непроизвольно отступила в глубь коридора, потому что в моей голове вдруг промелькнуло красочное воспоминание – я все это уже видела! Не так важно когда – возможно, в другой жизни, но разыгрывающаяся в холле сцена до мельчайших деталей совпадала с тем страшным, однажды уж привидевшимся мне кошмаром: праздник, нетающие снежинки, мой красно–зеленый халат, настойчивый стук в дверь… И вот мой кошмар воплотился в реальность? Нет, не хочу, это просто невозможно!

Мое сердце захолонуло от недоброго предчувствия надвигающейся беды. Румянец сошел со щек, а золотая маска холодила, будто кусок льда. Бум–бум–бум… Три размеренных удара вновь сотрясли прочную дверь, напомнив мне прощальный стук молотка, вбивающего гвозди в крышку гроба…

«Не открывай! – робко просило испуганное сознание. – Не впускай в свой дом непоправимое несчастье, по промыслу судьбы прибившееся к твоему порогу. Гони его прочь…»

До крови прикусив дрожащую нижнюю губу, я нехотя подняла тяжелую, будто налитую свинцом руку и отодвинула дверной засов. Дверь тут же распахнулась, впуская клубы искрящейся снеговой пыли, моментально осевшие на разбросанных по полу еловых лапах. Белое на зеленом… Я отшатнулась назад, оттесненная мощными, закутанными в теплые тулупы фигурами четырех незнакомых мужчин, подносящих мне конскую попону, укрывающую нечто неживое, напоминающее замороженное человеческое тело…

– Хозяйка! – Грубый по звучанию, но ласковый по интонациям оклик вывел меня из предобморочного состояния, заставляя отвести глаза от непонятного свертка и поднять их на говорящего. – А мы это, в лес, значится, ездили на ночь глядючи. Ну это, как вы и учили: соли оленям в кормушки подложить, орешков для белочек подсыпать… – В ближайшем из четверых заиндевевших мужиков я внезапно опознала своего главного егеря, рыжебородого силача Фридриха. – Уже с работой управились – домой повернули, а токмо глядим, тот… – Тут егерь немного растерянно указал на сверток, – в сугробе лежит. Сам голый – в чем мать родила, волосы длинные в колтун смерзлись, весь бледнехонький, а когти – черные, страшный… – При этих словах я бессильно прислонилась к стене, пытаясь сдержать рвущийся из горла крик отчаяния. – Не бросать же его было там, хоть он на человека и не похож вовсе, а скорее – на нежить болотную, – продолжал добродушно излагать Фридрих, окутываясь паром, идущим от его оттаявшего тулупа. – Так мы его кое–как из сугроба выдолбили… – Услышав последнее слово, я сдавленно охнула, прикрывая ладонью свой перекошенный рот. – …на сани взгромоздили да и к вам опрометью кинулись… Вы ведь вроде тоже в лекарском деле разумеете? – Он так и не дождался моего вразумительного ответа, а потому недоуменно кашлянул и предложил: – Гляньте, госпожа Ульрика, может, он живой еще? Хотя, на мой взгляд, так мертвее мертвого…

Словно наблюдая за собой со стороны, я увидела – вот они укладывают сверток на пол, отгибают край покрова и показывают мне исхудалое, восковое лицо, полускрытое прядями смерзшихся волос… Я торопливо отвожу их рукой и разеваю рот в диком вопле ужаса, ибо в этом искривленном, безобразном трупе я внезапно узнаю его – моего Астора! Вокруг меня заполошно мечутся бородатые, облаченные в тулупы мужики, а я все кричу, кричу и никак не могу остановиться… Я бросаюсь к нему на грудь, прижимаюсь губами к его холодным устам, согревая их своим дыханием, и ощущаю – вот они едва уловимо приоткрываются в робком вздохе, а длинные, плотно сомкнутые ресницы трепещут, силясь подняться…

– Живи! – и приказывала и умоляла я, растирая его бледные щеки. – Не смей умирать, Астор!

Он проболел очень долго – всю зиму. Состояние его здоровья то улучшалось, то вновь ухудшалось, пугая меня затяжными припадками судорог и многочасовыми приступами лихорадочного жара. Несколько раз он находился на волосок от смерти, выкарабкиваясь лишь чудом. Но к весне самое худшее все–таки осталось позади, и я смогла вздохнуть с облегчением, признавшись самой себе – он выживет. Хотя увы, я смогла выходить лишь его истощенную недугом физическую оболочку, не сумев спасти легкокрылую душу. Теперь он, словно каменный истукан, неподвижно сидел в кресле у камина, проводя целые дни в тупом, сонном оцепенении, никак не реагируя на внешние раздражители и не отвечая на адресованные ему вопросы. Немигающий взгляд потускневших золотых глаз намертво вперился в одну точку, из уголка вялого рта свисает нитка тягучей слюны. Он здесь, с нами, и в то же время – его здесь нет, а утерянный разум принца блуждает где–то далеко, отказываясь возвращаться в постаревшее, иссохшее тело. Глубоко ввалившиеся глаза окружены сеткой морщин, волосы поседели, обвитые узловатыми венами руки уродливо скрючились. Душа, молодость и красота покинули эти бренные руины минувшего величия, будто в насмешку оставив мне тень былого Астора, с немым укором скорчившуюся в мягком кресле.

Он не мог самостоятельно есть и пить, ходил под себя и источал омерзительный трупный запах, вызывающий отвращение у всех, кроме меня. Я нянчилась с ним, как с ребенком, готовая стойко переносить любые неудобства, только бы хоть чем–нибудь облегчить его скорбную участь. Позабыв о детях и делах страны, я проводила часы и сутки возле его кресла, нежно опекая беспомощного, безумного старика, некогда называвшегося прекрасным принцем Астором. Я прижималась к его неподвижным ногам и пылко целовала безобразные руки, пытаясь пробудить уснувший разум великого гранд–мастера демонов. Но все мои попытки оставались напрасными, не принося ни малейшего результата. Не помогли ему и усилия наших магов, испытывавших на принце свои самые сильные заклинания и лекарства. Ожидаемого улучшения в его состоянии так и не наступило, и постепенно от Астора отступились все, кроме меня, да еще Люция, иногда посещавшего странного больного и с любопытством рассматривающего его непроницаемое лицо. Догадывался ли Люций о том, кем доводится ему этот неопрятный старик? Возможно – да, ибо чем еще можно объяснить бесконечное терпение семилетнего мальчика, непоседливого от природы, но между тем старательно кормившего с ложки своего неблагодарного пациента? Врожденным милосердием – или же все–таки зовом родственной крови, властно звучавшим в его молодом сердце? Проклиная собственную нерешительность, я многократно порывалась рассказать сыну всю правду обо мне и Асторе, но так и не отважилась это сделать…

Начало лета в этом году выдалось теплым и ветреным. На дворе стоял самый разгар мая, превративший наш сад в белую вакханалию пышно распустившегося яблоневого цвета, чем–то схожую с зимней пургой и напоившую порывистый ветер сладостным ароматом, кружившим голову всему и вся. Усеянные цветами яблони напоминали мне юных невест, принарядившихся в ожидании обещанного им жениха. И, видимо поддавшись очарованию этой невинной яблоневой сказки, у нас в округе играли свадьбу за свадьбой, но я отклоняла все приглашения на устраиваемые торжества, предпочитая проводить время возле Астора, поместив его в вынесенное из дома кресло.