Антон Твердов - Реквием для хора с оркестром

— В каком? — спросил Никита, но ответа не получил, так как мужик успел уже укатить настолько, что не слышал его голоса.

Никита медленно поднялся на ноги.

— В городе нахожусь, — проговорил он, — вот дела… Как я сюда попал? Эта бешеная избушка принесла?

Никита еще больше бы удивился, если б знал, что избушка пронесла его через все многочисленные посты и заставы, выставленные просто с молниеносной быстротой привыкшими безоговорочно подчиняться приказам начальства ифритами, избушка разметала стоящих свиньей восемьдесят пять богатырей и ворвалась в город, где и затерялась среди лабиринта узких улочек.

— Ну и город, — проговорил Никита, с изумлением оглядываясь вокруг, — вот это город… Что за город-то?

— Он у нас один, — послышался позади него скрипучий голос.

Никита обернулся.

— А?

Маленький паучок, проползавший мимо, остановился и посмотрел на Никиту. В крохотных его глазках Никита явственно прочитал — «Ну и дурак ты, парень, ох и дурак…»

— Один город в нашем мире — Город, — объяснил паучок. — Откуда ты только такой взялся?

— Ты откуда такой взялся?! — обозлился наконец Никита, которому надоело слышать один и тот же вопрос несколько раз подряд. — Насекомое!

— Я бы вас попросил, — возмущенно заскрипел паучок, — я в свое время, молодой человек, был преподавателем древних языков в Московском государственном университете…

Никита не слушал его дальше. Он махнул рукой и пошел по направлению к первому попавшемуся переулку.

«Город так Город, — думал Никита, — все равно на него надо посмотреть…»

Здесь было на что посмотреть. Город был громаден. Все стили и направления архитектуры за все без исключения эпохи развития человеческой цивилизации перемешались в нем — еще бы, ведь население здесь вот уже много десятков веков составлялось из жителей Земли. Встречались, впрочем, и здания формы совершенно невообразимой. Должно быть, в них селились существа из близких людям по образу жизни измерений. Но больше всего, конечно, было строений, носящих именно земной облик.

Мечеть неподалеку граничила с буддийским храмом, стены которого были сплошь опутаны ярко-зелеными лианами, напротив буддийского храма возвышался небоскреб, ко второму этажу небоскреба пристроен был фасад в стиле итальянского Возрождения, а за небоскребом тянулся грязный и шершавый забор, испещренный матерными словами и символически изображенными макетами половых органов. Короче говоря, мешанина была такая, что рябило в глазах.

Некоторое время Никита просто бродил по улицам, крутя головой в разные стороны, натыкаясь на прохожих и не замечая этого. А потом, когда приступ его естественного удивления немного поутих, Никита успокоился до того, что стал читать вывески, которые попадались ему по дороге в большом количестве.

«Хирург», — гласила одна из вывесок.

«Хирург, — с усмешкой подумал Никита, — как здесь, интересно, лечат?»

Он прошел еще несколько шагов и вдруг, смешавшись, отступил в сторону — через дорогу ковылял к двери, над которой висела вывеска, причудливый человек — ноги у него сгибались коленками назад, а голову он нес под мышкой. Выглядел этот человек, конечно, странно, тем не менее Никита без особого труда признал в нем того самого беднягу, которому он врезал в челюсть в безымянном питейном заведении, где отвисал с полуцутиком Г-гы-ы.

Никита свернул в первый попавшийся переулок, а Джон Кеннеди-старший доковылял-таки до двери и принялся колотить в нее свободной рукой.

— Мошенники! — заголосило у него из-под мышки. — Откройте! Я на вас жалобу подам! Вы меня починить обещали, а что сделали? Уроды! Уроды! Уроды!!!

Первое, что увидел Никита, свернув в переулок, были два ифрита, которые шли рядышком, лениво помахивая огромными ятаганами и лениво разговаривая между собой. Общение с ифритамп явно не входило в планы Никиты, и он оглянулся и поиске, куда бы нырнуть, и тотчас заметил полуоткрытую дверь с надписью вкривь и вкось: «Кинотеатр имени В. Шекспира (идентификационный номер 675-89). Благотворительный сеанс „Ромео и Джульетта“».

Не раздумывая, Никита шагнул за порог и прикрыл за собой дверь. А потом пошел вперед, нащупывая себе путь руками. Ифриты спокойно прошли мимо двери кинотеатра, и Никита уже не мог слышать их разговор.

— Слыхал, преступник объявился в Пригороде? — спросил один ифрит другого.

— Ага. Говорят, чистый зверь и рожа такая… бандитская. И имя странное… Ни… Никита.

— Из Пригорода нам сообщение прислали — мол, встретить как полагается, если что. Только он навряд ли в Город прорвется. Везде посты и засады. Каждый кустик контролируется. Никто не проскочит. Говорят, контроль такой, что даже избушки на курьих ножках задерживают — а у них сейчас период гона.

— Ну уж… — недоверчиво проговорил второй ифрит, — избушки в период гона никто не задержит. Это ихний начальник Артур Артурович слухи распускает о своем могуществе. А вообще-то он мужик ничего, хоть и человек. Если взялся серьезно за это дело, значит, скоро и правда поймают… Ни… Никиту. Представляешь, у него даже идентификационного номера нет! Он из Распределителя сбежал, одного ифрита покалечил, его в Смирилище засунули, а он и оттуда умудрился уйти. Просто зверь. Я бы таких на куски рубил при задержании.

— Я бы тоже, — твердо сказал первый ифрит.

Глава 7

Никита шел в темноте совсем недолго. Очень скоро он увидел перед собой светящийся экран, неясные тени копошились на экране. Никита огляделся и понял, что находится в полупустом зрительном зале, который ничем не отличался от обычного зрительного зала обычного кинотеатра в том мире, где Никита был живым. Только вот кресла занимали существа, всего лишь отдаленно напоминающие человека, но Никита уже привык к подобного рода особенностям загробного мира, поэтому, не глазея по сторонам, прошел по проходу и сел на свободное кресло.

Фильм был черно-белый. На экране качались голые ветви сумрачного… то ли леса, то ли сада. Клочья паутины, очевидно, заменявшие в этом саду листья, развевались на скрюченных ветвях деревьев. Над ветвями неярко светилось окно, сквозь стекло которого ясно были видны две обнявшиеся фигуры — длинноволосого юноши и совсем молоденькой девочки, которую вполне можно было считать миленькой, если б ее не портили густые брови, свисавшие по щекам на плечи. Несколько минут фигуры были совершенно неподвижны, потом откуда-то из ветвей долетел пронзительный гортанный вопль.

— Ты хочешь уходить? — нараспев произнесла девушка. — Но день не скоро. То соловей, не полуцутик был, что пением смутил твой слух пугливый, он здесь всю ночь поет в кусте гранатном. Поверь мне, милый, то был соловей…

Девушка замолчала, и тут заговорил юноша — причем таким неожиданно густым басом, что Никита, без особого, впрочем, внимания следивший за действием фильма, вздрогнул.

— То полуцутик был, предвестник утра, — обреченно проговорил грубоголосый юноша, — не соловей. Смотри, любовь моя, завистливым лучом уж на востоке заря завесу облак прорезает. Ночь тушит свечи: радостное утро на цыпочки встает на горных кручах…

Юноша на мгновение замолчал, потом с надрывным рыданием в голосе добавил:

— Уйти — мне жить; остаться — умереть.

Снова раздался гортанный вопль, всколыхнувший паутину на ветвях, — и в левом углу экрана на несколько секунд появилась ухмыляющаяся уродливая рожа морщинистого младенца с массивными рожками и клыками, торчащими из уголков маленького рта.

«Полуцутик, — узнал Никита, — совсем такой, как этот мои знакомец… Г-гы-ы…»

Странно, но сейчас, подумав о полуцутике, Никита не испытал ни досады, ни злобы. Все-таки Г-гы-ы был едва ли не единственным в этом мире, с кем он говорил почти по-дружески.

«Где он теперь? — с непопятным чувством подумал Никита. — Черт его знает, где он теперь. А я теперь один остался. Совсем один…»

Гортанный вопль экранного полуцутика снова долетел из невидимых динамиков. Юноша опустил руки и отошел на шаг от девушки. Та, напротив, качнулась к нему с такой страстью, что длинные брови ее взлетели выше головы.

— Нет, то не утра свет, я это знаю! — с отчаянием закричала она. И, подумав, сообщила предположение настолько глупое, что Никита даже ухмыльнулся: — То метеор от солнца отделился, чтобы служить тебе факелоносцем и в Мантую дорогу озарить. Побудь еще, не надо торопиться…

Никита вдруг заметил, что волосы девушки — длинные и золотистые, очень похожи на волосы Анны, а заметив, вздохнул, чувствуя, как печаль понемногу стала овладевать его мертвым сердцем.

На экране между тем продолжалось представление. Полуцутик орал дурным голосом, словно предупреждая юношу о приближающейся опасности. Юноша несколько секунд мялся, смущенно оглядываясь по сторонам, а потом, преисполнившись вдруг решимости, схватил свою возлюбленную за левую бровь, обернулся к окну и гаркнул, неизвестно к кому обращаясь: