Фельдшер-как выжить в древней Руси - Людмила Вовченко

— Слова… — тихо сказал он, — имеют вес.

— Тряпки тоже, — возразила она. — Особенно если они грязные. Но я предпочитаю взвешивать свои силы на весах здравого смысла. У вас, воевода, меч, у меня — нож и кипяток. Вы к своим врагам с клинком, я — с тряпкой. Каждый сходит с ума по-своему.

Он не удержался и усмехнулся уже явно.

— Вы бывали при дворе? — вдруг спросил он. — Или в городах больших? Я не встречал таких баб в деревнях.

«Я вообще не отсюда», — едва не вырвалось у неё. Но вслух она сказала:

— Я бывала в местах, где кровь льётся так же, как у вас на войне, только там враг невидимый. Люди приходили к нам на руках у родных, а уходили сами. Иногда. Не все. Но те, кого удавалось вытащить, — они потом говорили «спасибо». Я к этому привыкла.

— Они… платили? — по привычке уточнил он.

— Иногда. Но чаще платили тем, что не умирали, — сказала она. — Это самый хороший расчёт. Здесь у меня такого много. У меня уже один мальчик в лесу дышит. Один Семён пахнет не навозом, а мылом. Десяток баб не чешутся. И одна дочь впервые за много лет спит по ночам, не ожидая крика. Считаю, я в плюсе.

Он перевёл взгляд на Пелагею. Та смотрела на мать, как на княгиню, а не как на женщину, которой боялись.

— Ты, — неожиданно мягко обратился он к девочке, — как думаешь? Твоя мать… кто?

Пелагея задумалась. Потом ответила честно:

— Раньше была грозой. А теперь… как баня.

— Как? — не понял он.

— Сначала страшно, жарко и мыло в глаза щиплет, — серьёзно пояснила девочка. — А потом — хорошо.

Милана закашлялась, чуть не уронив нож.

Добрыня хмыкнул. Глухо. Но на этот раз в нём было меньше железа и больше… живого.

— Ладно, баня, — сказал он. — Завтра я прикажу старосте созвать мужиков. Будем смотреть место под колодец. Хочу видеть, как вы будете отнимать у них привычку пить грязь.

— С удовольствием, — отозвалась она. — Вы их к колодцу приведёте, а я к кипятку.

* * *

Ночью Милане снова долго не спалось.

Пелагея спала рядом, уткнувшись носом ей в плечо, как маленький щенок. Из угла доносился тихий треск печи, снаружи шуршала ночная жизнь: мыши, птицы, стражники, шепчущиеся меж собой.

Она лежала, уставившись в темноту, и думала о воде. О колодце. О том, как в её прежнем мире открываешь кран — и не думаешь, сколько за этим стоит труб, очистных, людей. Здесь каждое ведро — труд. И каждая кружка мутной воды — риск.

«Инфекции водные, — вспоминала она чужой голос, лекционный, с кафедры. — Холера, дизентерия, тиф». Тогда это были слова. Теперь — лица.

«Так, — говорила она себе. — Ты хотела тихо отработать, дожить до пенсии? Не выйдет. Тебя выкинули сюда, в деревню, где вода — бог весь что. Значит, будешь делать то, что умеешь: начинать с малого. С рук. С тряпок. С мыла. С колодца».

Где-то в соседней горнице, она почти была уверена, не спал и воевода. Он тоже слушал звуки ночи. И думал, возможно, о том же, только по-своему: о том, как держать людей живыми, как кормить дружину, как не дать соседнему уезду откусить кусок земли.

«Мы с тобой похожи, воевода, — подумала она неожиданно. — Ты мечом, я тряпкой. Только ты привык, что тебя слушаются по приказу, а я — по доверию. Посмотрим, кто кого переучит».

Она перевернулась на бок, прижала Пелагею ближе.

— Спи, — прошептала. — Завтра будем добивать эту деревню мылом и кипятком. А потом… потом, гляди, и до ярмарок доберёмся.

Сон подкрался не сразу, но когда накрыл, был тяжёлым, как хорошая перина, и тёплым, как банный пар. А где-то на краю этого сна стоял колодец — новый, крепкий, глубокий. И вокруг него — люди с чистыми руками. И почему-то воевода, который держал в руках мыло, как меч.

И Милана, фельдшер XXI века и вдова XVII, впервые подумала: если уж ей суждено провести здесь жизнь, она устроит этим людям такие санитарные реформы, что о них будут шептаться по дворам не хуже, чем о колдовстве.

А заодно… у неё будет смысл. Очень чёткий, понятный: вытащить из грязи всё, что можно вытащить. И пусть Бог, если он есть, сам решает, кого вознаградить за это, а кого наказать. Она своё решение уже приняла.

Глава 8

Глава 8.

Деревня обсуждает мыло чаще, чем грехи, Добрыня получает неожиданное отцовство, а Милана заносит в медицинские записи пункт «лечение истерии общим стыдом»

Утро началось не с петухов.

Утро началось с вопля:

— Барыня! Там Марфа в слёзы! Говорит — воевода дитя ей сделал!

Милана, держась за голову, не сразу поняла, кто такой воевода, почему он должен был кому-то что-то делать, и главное — зачем об этом кричать на весь двор в час, когда нормальные люди ещё спят, а ненормальные варят щёлок.

Пелагея проснулась первой: широко распахнутые глаза, лицо серьёзное, как у маленькой судьи.

— Мамка… — шепнула она. — А воевода мог сделать?

— Пелагея, доча, — устало выдохнула Милана, — воевода пока сделал только одно: атмосферный шум и ощущение, что мне нужен кофе. Остальное — под вопросом.

За дверью уже толпились: Домна, Акулина, Улита и ещё три бабы, которых Милана видела ровно два раза — когда они приходили за мылом и когда приходили ворчать, что мыло «слишком скользкое».

— Так! — Милана вышла на крыльцо. — Что тут случилось и почему оно случилось до завтрака?

Вышла Марфа.

Марфа — девица лет девятнадцати, красивая, но хитрая, как ласка в курятнике. Глаза мокрые, губы дрожат, руки на животе сложены так, будто она уже на сносях.

— Барыня… — всхлипнула она. — Воевода… Добрыня наш… он… обещал взять меня в жёны, а я… дитя ношу его…

Тишина стала такой плотной, что если бы её положить в кадку — из неё вышло бы мыло.

Милана закрыла глаза, открыла, посмотрела на небо, мысленно попросила у Вселенной объяснений, почему она работает фельдшером в эпоху, где нет тестов на беременность, но есть деревенская фантазия.

— Марфа, — начала она осторожно, — кто-то видел, как