Алексей Зубко - Сокрушительное бегство

«Интересно, здесь гостей принято обедом кормить?» — мелькнула отнюдь не праздная мысль.

Тихон, негромко порыкивая, проводил тяжелым взглядом переместившуюся за мою спину кобылицу и последовал ее примеру, пристроившись у моей правой ноги.

Глубоко вздохнув, словно перед прыжком в ледяную воду, я поприветствовал досточтимое общество со всей возможной почтительностью, на которую оказался способен в сложившихся обстоятельствах:

— Добрый день, привет и здрасьте!

— Кто, кто к нам пришел? — раздался из-за спин стражников звонкий голос, сопровождаемый веселым перезвоном колокольчиков. — Весь в делах, весь в заботах, издергался, замаялся, вот и сморила усталость. Задремал я. А ну-ка расступись, болваны!

Если стражники и услышали окрик, то ничем не выказали этого. Как стояли — ноги на ширине плеч, в руках у каждого древко дворницкого инвентаря с каменным выражением стойкости и бдительности на (условно назовем это лицами), так и остались стоять.

— Бунт! Мятеж!!! — заверещал скрытый спинами единоличный обладатель права сидеть на троне.

— Стоим и бдим! — рявкнули ему в ответ исполнительные вояки.

— Кто? Что?

Я на всякий случай убрал кибернетическую руку за спину. Обнаженный меч привлекает излишнее внимание и выглядит вызывающе.

— Ах да… — Бум-с! Звон удара покатился под высокими сводами дворца. — Совсем запамятовал. Дела, заботы…

Правитель сбился на невнятное бормотание, перемежающееся вздохами и кряхтением.

— Ваур? — тихонько поинтересовался Тихон.

Я лишь растерянно пожал плечами. Что из всего этого выйдет, не берусь даже предположить.

Проворно перебирая короткими ручками и ножками, между расставленных ног близстоящего стражника ужом протиснулся одетый в черно-белое клетчатое трико карлик.

Распрямившись, он резкими хлопками сбил с коленей пыль и, выдернув из-за пояса шутовской колпак с маленькими серебряными колокольчиками на кончиках вислых то ли ушей, то ли рогов, натянул его на голову по самые брови.

— Я здесь самый главный, — сразу поставил точки над «i» карлик, продемонстрировав огромную золотую медаль, и представился: — Дурикбумбер Первый и Неповторимый. Для народа я просто МММ.

— Э-э-э… — неопределенно промычал я. «Как-то непохоже на инициалы».

— Коротко и ясно. Правда?

— У-у-у… Что может быть короче и яснее слава из трех букв?

— А что это слово из трех букв означает, ты знаешь?

— Ну…

Есть вещи, которые легче показать, чем назвать. Воспитанному человеку по крайней мере. Не тыкать же мне в него пальцем? Невежливо и некрасиво получится. А имя у него такое, что и черт ногу сломит, но без пол-литра наизусть не выучит.

— Объясню. — Не обращая особого внимания на мои неудачные потуги родить связную и корректную реплику, карлик продолжил церемонию представления, строя при этом гримасы и непрерывно дергая руками-ногами. Если это не шок от моего вида, то у карлика что-то с головой… — Первая «М» говорит о том, что я мужественный. Сомнений в этом нет?

Он требовательно задрал кверху острый подбородок и скрестил руки на груди, словно позируя чеканщику монетного двора.

Я отрицательно покачал головой, будучи при этом предельно искренним: женственности в нем точно не было. Вот нелепости… это да, этого просто завались. Но продемонстрированная золотая «шайба» вполне может быть действительно символом власти, да и надежда пообедать оставалась.

— Хвалю, — улыбнулся карлик. — Возьми с полки пряник.

— Где? — Я встал в стойку, словно гончая при виде зайца. Демон у моей ноги тоже подобрался. Уж значение этого-то слова он улавливает подкоркой головного мозга.

— На полке.

— А полка где?

— Чего нет — того нет, — развел руками карлик, звякнув бубенцами.

Я с трудом сдержал разочарованный вздох и Тихона, который единственно возможным для себя способом вознамерился побороться за права человека и его братьев меньших и больших.

Завязав уши колпака под подбородком, беспечный шутник попытался достать нижней губой кончика носа.

К моему удивлению, ему это удалось.

Наградив себя бурными и продолжительными аплодисментами, поддержанными дружным «стоим и бдим», карлик вернул головному убору первозданный вид и обратился к прерванному рассказу о себе мужественном и еще двухразовом «М».

— Милосердный. Что значит, когда можно казнить и миловать, то хочу миловать и казнить. Милосердно, правда?

— Угу… — Я не стал спорить, хотя принципиальной разницы не рассмотрел, поскольку в детстве учил и арифметику: «От перемены мест слагаемых сумма не меняется», и биологию: «Хрен редьки не слаще».

Тихону затянувшийся процесс знакомства надоел, и он опустился на пол, терпеливо ожидая, когда же эти нелогичные с его точки зрения двуногие покончат с пустопорожними движениями языками и перейдут к трапезе. На Ваурии не утруждают себя излишними разговорами, да и со словарным запасом в одно общее, одно специальное мужское и два специальных женских слова не очень-то поболтаешь. Трудно себе вообразить двух самок ваурийских демонов, мило болтающих часок-другой ни о чем, словно добрые кумушки на Земле. Поэтому мы цари природы, а не они. Я имею в виду великую силу Слова как двигатель прогресса и стимулятор естественного отбора.

— Третья «М» — мудрый, — сообщил карлик, прижав к глазу разноцветного стекла монокль и зачем-то оттопырив челюсть. — Спорить не будешь?

— Нет, — уверил я его.

— Правильно, — ободрил он и, сменив шутовской колпак на извлеченную из-за пазухи корону, неведомо каким манером уместившуюся там, звонко хлопнул в ладоши.

— Стоим и бдим!

Перебросив метлы из одной руки в другую, при этом заставив их перевернуться взлохмаченной рабочей частью к потолку, стражи чеканно стукнули древками о каменный пол. Бум-бум-бум… — прокатилось вокруг трона, обогнув его по кругу и вернувшись туда, где зародилось. Частично стертые и щетинящиеся поломанными прутьями пучки, насаженные на отполированные до блеска древки навевают подозрения о совмещении должностей стражника и дворника, или как там называется подметальщик не двора, а дворца. Но слаженность движений и их доведенная до автоматизма четкость заставляют усомниться в возможности подобного времяпрепровождения. Хотя… трудотерапию, знаете ли, еще никто не отменял. Даже в «Уставе космических разведчиков» на месте предисловия стоят три великих изречения. «Великих» как по своей глубине, так и по авторству. «Плодиться, плодиться и еще раз плодиться… Мао Цзэдун». «Учиться, учиться и еще раз учиться… В. И. Ленин». «Работать, работать и еще раз работать… Рамсес II». Историческая последовательность обращена вспять, зато человеческая жизнь расписана по пунктам.

Протиснувшись между ног отработавших показательную программу стражников, Дурик… бум… бомбер какой-то… — ох и дал же бог имечко! — вернулся на трон и скомандовал:

— Меня не беспокоить! Буду отдыхать.

— Стоим и бдим!

До последнего мгновения я продолжал подозревать в происходящем чью-то неудачную шутку — веселится шут, ну и шут с ним, как говорится, — но теперь надежды на появление настоящего правителя, мудрого и величавого, растаяли вместе с мечтами о торжественном и поэтому сытном обеде в честь дорогого гостя — меня.

Вот ведь скряга!

Этот мир положительно начинал нравиться мне все меньше и меньше. Со всеми его непонятными воздействиями на магию, со своеобразным подходом местных правителей к проведению аудиенций. Они словно соревнуются один перед другим в оригинальности.

Сперва Викториния, с тем же количеством одежды на теле, что и в настоящий момент, совмещает прием меня и ванны. Пожалуй, наоборот: ванны и меня, если соблюдать очередность принятия. Но женщине многое можно простить, особенно вспомнив тот роскошный ужин, который она разделила со мной.

— Извини, кобылка, — расчувствовавшись, я погладил ее мокрый черный нос. Викториния довольно фыркнула и, гарцуя, прижалась крупом к моей спине. Мы с Тихоном одновременно заорали и оказались в воздухе.

— Стоим и бдим! — мгновенно отреагировали стражи. Остановив скольжение по пыльному полу, опровергнувшему догадку об использовании стражниками метел по прямому назначению, я перевернулся на бок, потирая ушибленные колени и стараясь держать меч за спиной. А то припаяют попытку правительственного переворота со всеми вытекающими из ее провала последствиями.

Викториния, обиженно прищурив глазки, перевела взгляд с меня на Тихона, с недоверием рассматривающего свой хвост, чудом уцелевший после знакомства с копытом императорской наследницы. Губки кобылицы мелко дрожали, в уголках глаз блестела влага. Только не это. Падающую в обморок кобылу я уже видел дважды, а обогатить свои знаниями еще и наблюдением за бьющейся в истерике ею же у меня желания нет. Знаю заранее, что это зрелище не для слабонервных.