Фельдшер-как выжить в древней Руси - Людмила Вовченко

— Вот видите, — кивнула она. — Вы уже почти гений гигиены.

Где-то в стороне захихикала Пелагея. Добрыня перевёл взгляд на девочку.

— Это… ваша… — он помедлил, подбирая слово, — дочь?

— Моя, — ответила Мила-на. — Пелагея.

Девочка стояла, прижав к груди свою тряпичную куклу, но глаза у неё были ясные, нестрашливые. Она не пряталась, как раньше, за печью, не дрожала, ожидая крика. Она просто смотрела.

— Ты… — неожиданно мягко начал Добрыня, — не боишься?

Пелагея подумала. Потом честно ответила:

— Вас — ещё нет. Маму — раньше боялась. Теперь… не очень.

Милана чуть не закашлялась.

Добрыня хмыкнул:

— Что ж, честность в этом доме на вес золота, вижу.

— У нас всё на вес золота, — отрезала Милана. — Особенно чистая тряпка.

* * *

Добрыню разместили в отдельной горнице, как положено гостю его статуса. Он мог бы потребовать лучшую комнату, больше ухода, всё внимание вдовы — но не стал. Только велел покормить людей, напоить лошадей и поставить караул у дома брата.

— Думаете, я его украду? — не удержалась Милана.

— Думаю, что слишком много чудес за один месяц, — ответил он. — Вдова, которая гоняет мужиков копать нужник, варит мыло и лечит дружинных не паутиной. Я привык огораживаться от чудес.

— Не бойтесь, — пожала плечами Милана. — Я к вам в горницу с ведром мыла не ворвусь. Если только вы сами не придёте.

Он снова чуть заметно усмехнулся. Но ответить не успел: в этот момент к ним подлетела запыхавшаяся баба Федора.

— Баарыня! Воевода! Там… Семён… он в нужник… ну… провалился!

Милана закрыла глаза.

— Господи, — сказала она в пространство. — Я просила знак, что я всё делаю правильно, но не настолько же наглядно.

Добрыня удивлённо приподнял бровь:

— Повторите?

— Ничего, — устало отмахнулась она. — Пойдёмте, воевода. Познакомлю вас с нашей новейшей инженерной мыслью. Она, правда, ещё сыровата. В прямом смысле.

* * *

Нужник стоял в дальнем углу двора, как и было приказано. Столбы врыты, перекладины на месте, сверху — сколоченная в спешке будка без двери. Внизу — ров, который мужики выкопали, бурча и возмущаясь. Земля вокруг была вспахана их ботинками, а посреди этого грандиозного сооружения сидел, по шею в грязи, дворовый Семён.

— Я говорил, что надо глубже! — орал он, потрясая кулаком. — Я говорил, что сгниёт всё и провалится! И вот! Меня сожрало!

— Тебя не сожрало, — холодно заметила Милана, — тебя просто догнала собственная жизнь.

Кругом стояли, давясь смехом, мужики и бабы. Только Домна пыталась изобразить сострадание, но уголки её губ предательски подрагивали.

Добрыня оглядел картину.

— Это… — медленно произнёс он, — и есть ваш… нужник?

— Он самый, — гордо сказала Милана. — Вернее, первый блин комом. В лице Семёна.

Воевода посмотрел на неё так, будто не был уверен, шутит она или нет. Потом перевёл взгляд на Семёна.

— Почему не укрепили края? — спокойно спросил он. — Почему не подбили досками? Земля сырая, осыплется — любому понятно.

Староста заёрзал:

— Ну… мы думали… оно и так…

— Вы думать начали только когда уже копали, — отрезал Добрыня. — Ладно. Вытаскивайте его.

Мужики бросились за жердями, верёвками. Семёна, ругающегося так, что краска слетала с перекладин, вытаскивали всем миром. Он был покрыт… всем, ради чего, собственно, этот нужник и строился. Вонь шла такая, что даже собаки попятились.

— Так, — сказала Милана. — Всё. У меня новый пациент.

— Я здоров! — возопил Семён. — Я… я сам дойду!

— Ты зараза на двух ногах, — отрезала она. — Шаг влево, шаг вправо — и я тебе лично устрою баню изнутри. Домна, тащи мыло. Акулина, воды. Пелагея, не подходи ближе, чем на десять шагов, если дорожишь своим носом.

Добрыня стоял, скрестив руки, и смотрел, как вдова воеводы командует всем двором, не спрашивая позволения, как мужики, привыкшие плевать под ноги и пить из одной кружки на всех, беспрекословно несут воду, как бабы сами тянут кадку к бане, как вся деревня, ругаясь и шутя, начинает спасать одного из самых ленивых своих обитателей от собственного «геройства».

— Вы даже это обращаете в войну с грязью, — тихо сказал он, почти восхищённо.

— У меня нет роскоши выбирать, где воевать, — ответила Милана. — Любая щель — фронт. Хотите — присоединяйтесь. Хотите — стойте и наблюдайте. Только не мешайте.

Он помолчал. Потом неожиданно кивнул:

— Ладно. Скажу своим, чтобы мыли руки мылом. Перед братом. И сами.

Она посмотрела на него так, будто он объявил о мире с соседним княжеством.

— Скажете… и сделаете? — уточнила.

— Воевода я или кто? — сухо произнёс он.

— Это мы ещё выясним, — пробормотала Милана и направилась к бане, где уже вовсю визжал Семён, которого Домна с Акулиной терли новым мылом так, будто пытались стереть прошлую жизнь.

* * *

К ночи деревня была вымотана. Вроде бы всё, как всегда: те же печи, те же куры, те же лайки собак. Но что-то в воздухе поменялось. Пахло не только дымом и навозом, но и свежей древесиной от укреплённого нужника, мылом от рук, баней.

И ещё — чужим присутствием.

Воевода Добрыня не ушёл в ночь. Его люди заняли места у ворот, у избы брата, у плетня. Он сам сидел на лавке у стены дома, как человек, который привык спать в седле и на голой земле, а потому не капризничал.

Милана видела его через окно. Его профиль, резкий, с тенью упрямства. Его руки, лежащие на коленях — руки человека, привыкшего держать меч, а не ложку. Его взгляд — тяжёлый, направленный в темноту, будто он пытался разглядеть там что-то своё.

— Мамка… — шёпотом позвала Пелагея. — Он не злой.

— Пока не злой, — поправила Милана. — Посмотрим, что будет, когда я его в баню позову.

— Ты… правда позовёшь? — девочка округлила глаза.

— Обязательно, — устало улыбнулась Милана. — Ничто так не уравнивает людей, как горячая вода и тазик. Даже воевод.

— А если он не пойдёт? — не унималась Пелагея.

— Тогда я буду лечить дальше его брата, его людей и его землю так, как считаю нужным, — сказала она. — А он пусть сидит и думает, почему вокруг