Андрей Лях - Синельников (сборник рассказов)

Понятно, думаю. Вторая бутылка.

— Хорошо, — вещает Вудсток, — теперь что-то произошло. Не спрашивай меня, что. И вот это прошлое одним своим фрагментом — этим монстром — снова входит в прежние владения! Момент совмещения, ты согласен со мной?

— Ладно, — отвечаю. — Может, совмещение, а может, и нет, но тебе самое время проветриться. Поедем, пока дождя нет, посмотрим самописцы на том берегу.

Он сильно сопротивляться не стал, только поворчал, что в Оклахоме-де головы отчаянные, потому что и шторм на озере мог быть «оттуда». Это, мол, рубеж.

Рубеж не рубеж, а ехать надо. У нас тут есть глиссер с телескопической штангой, тяга зверская. Погрузили свежие рулоны, камеры — такой закон издан, чтобы на озеро без фотоаппаратов не выезжать — посадил Вудстока, поехали.

Туман страшный, но над водой метра на два видно. Обошли каменную гряду — я думаю, она мне по ночам сниться будет — и вперед.

Места здесь, слов нет, живописные, все мхом заросло, вода, горы, по берегам всевозможные развалины, музеи, я на этом чахлом Мерседесе все объездил. Край дикий, без всяких чудищ есть на что посмотреть. Если бы не Елена-то.

Посреди залива заглушил мотор и говорю Вудстоку — валяй, ополоснись. Он ругнулся, но свесился за борт, заплескался. Вода в самый раз для такого дела, а сам полез поправлять ленты — завалились за решетку на дне, а там мокро. Поднимаю голову — что за черт, Вудсток какому-то богу молится — животом поперек планшира, руки перед собой, рот открыл и весь будто оцепенел. Поворачиваюсь — так, дождались.

Я в эти штуки никогда особенно не верил, думал, ну, на худой конец крокодил какой-нибудь необыкновенный, но что такая лошадь — и представить не мог. Одна башка больше, чем наша лодка, такая же шея, остальное под водой. Правда, что-то крокодилье и впрямь есть.

Откуда-то взялось немыслимое оживление лингвистических способностей — шиплю Вудстоку страшным шепотом — быстро камеру, Англия-владыка, но ничего не выходит, у парня паралич, закостенел. Это все-таки не дело — просто так выпускать неподготовленных людей на динозавра, а эта подруга еще пасть открыла — ни дать, ни взять — витрина с охотничьими ножами на Арбате.

Я кое-как раскорячился, за фотоаппарат, Вудстока без жалости сапогом в бок, кинокамеру в руки, снимай, сукин сын, двести фунтов в месяц, эх, жалко, Елена не видит; Вудсток хрипит как помешанный — Володя, ты ему еще раз про коня и семь ворот с гробами, на него действует.

Я сказал. Когда над тобой такая рожа нависает, много чего вспоминается.

Однако ничего. Слегка отгребли для перемены ракурса, Вудсток трясется и твердит: «Володя, не молчи, съест». Я по возможности не молчу, иду по второму кругу. Тут кончилась пленка, что дальше делать — не знаю. Потихоньку двинулись назад. Она дошла с нами до мелководья, дальше не полезла.

До дома Вудстока я тащил на себе, там влил в него стакан неразведенной и завернул в плед; сам сел за пленки. Они в этих аппаратах проявляются как-то сами собой, печать тоже полуавтоматическая, так что уже через полчаса картинки были у меня в руках, и я взялся за радиотелефон. Вызвал центральную базу в Ивернессе, и первым делом наскочил на красотку Джин. Пошло щебетанье — хи-хи-хи да ха-ха-ха, да как там Вудсток, да как там дождь, да скоро ли снова сыграю ей на гитаре. Минут десять я втолковывал этой свиристелке в чем дело. Наконец, в динамике появился великий ученый сэр Френсис Рассел. Вот уж произношение, так произношение — куда там Вудстоку, но скорость — четыреста слов в минуту. С великими муками я уразумел, что от меня требуется, и на прощанье он пообещал приехать самолично, как только дорога позволит.

Совсем вылетело из головы — у нас же здесь есть определитель плезиозавров — здоровенная книжища с роскошными картинками. Согласно указаниям шефа я взялся за определение и сразу понял, что дал маху. Надо было осмотреть всю скотину целиком, а я видел только голову, да кусок шеи, а похожих голов в определителе пропасть.

Вот будь ты неладна. Растолкал Вудстока, вышла безобразная сцена с руганью, угрозами и мольбой на коленях, но все-таки совладал и вдвоем, с книгой под мышкой, пошли назад к озеру. Прихватили еще фотоаппарат и жестянку с беконом — бог знает, что эти твари едят.

Туман стоял прежний, но нам даже и глиссер спускать не пришлось — вот она, голубка. И началось. Никогда я не любил разных змей и крокодилов. Вода по пояс, холодина, одной рукой приманиваю, в другой — Вудсток, да гори оно огнем!

Вот вылезла она, правда, без охоты, что-то ей неуютно. Мы и так, и сяк, а все без толку — ни на шаг нельзя отойти — сейчас убежит. Выплясываем вокруг, и ничего в голову не приходит. Однако же осенило меня — сунул в руки Вудстоку дюралевое весло, вразумил и говорю — скреби ей брюхо! Она и рада — сразу на бок, лапу задрала — когда еще такого дождешься! Вудсток скребет, а сам хохочет-заливается, ходуном ходит — кажется, подвинулся малость.

Я сел рядом на глиссер, листаю книгу. Опять какая-то дьявольщина — ищу, ищу — нет, воля ваша, ну явно кого-то не того поймали! Тут у всех длиннющие шеи, и плавники, и цвет черно-глянцевый — любо-дорого смотреть. А у нашей — довольно приличные лапы, шея так себе, и шкура с рыжиной, корявая. Что за акула империализма? Не везет, хоть тресни. Сфотографировал их с Вудстоком, отобрал у него весло — еле пальцы расцепил — и пошли домой. Он все смеется.

Только входим в дом — телефон. А у самого уже дурное предчувствие. Вызывали Москву? Очень хорошо. Пожалуйста, баба Настя.

Как да что, все прекрасно, жара немыслимая, колбаса в холодильнике протухла, собирались ребята, все жалели, что тебя нет, помолвка по этому новому обычаю, так интересно.

Какая такая, спрашиваю, помолвка, а внутри что-то обрывается. А как же, отвечает, Леночка выходит за Игоря Всеславина.

Что-то она там еще говорила, я не понял, отдал телефон Вудстоку — пусть в Москве английский смех послушают — и вышел на улицу, душно стало. Бреду, а сам повторяю — вот тебе съездил, вот тебе съездил. Выходит, значит. И ни одной сигареты! Ну дела, ну дела! Ай да славное море, священный Лох-Несс! Вот тебе съездил! И эта здесь, устроившись на глиссере мордой своей диапсидной. Черт тебя принес, холеру, из твоего мезозоя! Жил бы себе как человек. Подвинься, птеродактиль.

Ну, Игорь Всеславин, конечно, слов нет, одни ботинки — три моих стипендии. Помолвка. Ну, правильно, вывали язычино. Что за судьба — одним страшилищам я по душе. А думал — возвращаюсь, встреча, а дальше почему-то представлялось так: лежу я больной, открывается дверь, входит Елена с разными авоськами и говорит: «Ах ты мой бедный, ну как ты тут без меня, посмотри, что я тебе принесла». Кто мне теперь такое скажет? Баба Настя? Она-то, конечно, скажет, потому что я ей вообще вместо сына, но ведь это баба Настя.

Рассопелась. Ясное дело, ноздри — голова пролезет. Нет уж, хватит, сама чешись. Пора мне идти, там шеф, небось обзвонился, ничего я на этой железяке не высижу. И ты за мной? Ну пошли, подруга дней моих суровых. Даже на задних лапах умеешь. Смеялся бы, ей-богу, кабы плакать не хотелось.

Подхожу к дому — снизу слышно, как там Вудсток похохатывает; возле крыльца — лендровер и около него — белокурая Джин с великим Френсисом. Гляжу, выражение и цвет лиц разительно меняются и обозначается тенденция к бегству. Вам-то чем не угодил? Какой тиранозаврус? Вы сигарет привезли?

НЛО

Я где-то перепутал. В прошлый раз я свернул налево сразу за мостом, у мастерских, там метров триста по грунтовой дороге, потом по проселку через лес, как-то складно перебрался по буеракам на другой проселок, снова на шоссе, и через полчаса — Талеж, город молодых физиков. Или химиков.

Но сегодня вышла какая-то ерунда. До лесного проселка я добрался легко, и гнал по нему без всякой задней мысли, пока не сообразил, что что-то слишком долго еду, и овраги слева — не было такого. Поворачивать назад не хотелось, прикинул и решил, что рано или поздно, но в шоссе я упрусь.

Но шоссе как сквозь землю провалилось, проклятый просёлок заворачивал то на север, то на восток, «виллис» прыгал на кочках, и вдруг лес отпал назад, и я вылетел то ли на пустошь, то ли на вырубку.

Ни черта понять не могу. Остановил машину, осмотрелся. Далеко впереди лес — как ниточка, налево как будто обрыв — неужели до реки долетел? вокруг поле не поле, пастбище с тропинками. Откуда здесь такая дикая степь? Не в Сибири же, слава богу.

Короче, нужно возвращаться к началу, пока не поздно. Сел на место, повернул ключ зажигания — что такое? Еще раз. Гробовое молчание. Так. Посмотрел на часы — шесть. Скоро начнет смеркаться.

Я открыл дверцу, свесил ноги, открыл свежую пачку. В мотор не полез. Я эту коробку изучил досконально — либо заводится с пол-оборота, либо развинчивай до основания. Колымага, конечно, фантастическая, купил у одного золотаря-самоучки на гонорар от последнего английского издания; тот умелец собрал ее из не поймешь каких студебеккеров и мерседесов — ручная работа, двенадцатый век.