Дэн Абнетт - Warhammer 40000: Ересь Хоруса. Омнибус. Том III

— Ты убил нас, — прорычал я.

Я оскалился, и по черепу поползли разряды молнии. Зубья цепного оружия продолжали вращаться, но мой разум окутал конечности Севатара, сжимая и сдавливая их. Я не думал ни о том, зачем это делаю, ни о запрещающем указе.

— Ты уничтожаешь наш Легион, — я впечатал его голову в железный трон одной только мыслью. Сервомеханизмы выли, пока он боролся со мной. — Ты и твой отравленный мир…

Вспышка. Неровный несвет. Мысленное пламя. Агония.

Я отшатнулся, изо рта хлынула кровь, забрызгивая доспех и пустые, обнаженные руки. Единственное о чем я смог подумать, что теперь они и в самом деле отмечены кровью. В голове кружились образы и воспоминания, которые мне не принадлежали.

Севатар не поднялся. Он сидел на троне примарха, тяжело дыша, его глаза уставились на пустое место, где, как мне казалось, я схватил его.

— Уходи, — прохрипел он.

— Севатарион… — начал я, глотая воздух сквозь свертывающуюся во рту кровь.

— Прочь с глаз моих!

Я несколько секунд осторожно разглядывал его, затем повернулся и вышел из тронного зала.

Я снова смотрю на своего мрачного палача. Его доспех покрылся инеем. Он видел мое прошлое один миг, но за это время я показал ему каждое мгновение своей жизни — со дня, когда Легион пришел за мной до действий, которые привели меня обратно во тьму под поверхностью Терры. В единственный дом, который у меня когда-либо был.

Я позволяю ему прийти в себя, а потом говорю.

— Я знал, что ты придешь. В конце ко всем приходит наказание, кузен.

Я выдыхаю, затем втягиваю воздух. Я уверен, что этот вдох будет последним для меня. У него вкус сырости и крови, и мира, который никогда не знал света дня. На миг я задумываюсь, какой грех привел меня к концу. Была ли это Никея и тот факт, что продолжал свободно пользоваться своими дарами? Или же это из-за крови, что течет в моих жилах, может деяния моего Легиона, наконец, перешли границы имперской терпимости? Или, в конце концов, наступила новая эпоха, в которой человечество больше не нуждается в чудовищах и героях?

Я отбрасываю эти мысли. Причина не имеет значение, только следствие.

— Все-таки я попрошу тебя еще об одном, — говорю я стоящему надо мной воину. — Я хотел бы в последний раз увидеть свет солнца.

И тогда касаюсь его разума. До этого в его мозг проецировались мои мысли и воспоминания. Теперь я оцениваю его и смотрю его глазами. Я вижу висящий в пустоте Сол и рассеянный свет бесчисленных звезд за ним. Даже после тех унылых лет, что я провел в темноте, он все такой же прекрасный и ужасный, как прежде.

А затем я вижу причину, по которой он пришел за мной.

Я вижу предательство, нарушенные клятвы, смерти сынов от рук их отцов. Я вижу, чем стали теперь представления об Имперской Истине и свете.

Я выхожу из его разума. Он вздрагивает, а палец на спусковом крючке напрягается.

«Неужели это правда? Неужели к этому и в самом деле пришла галактика? И здесь в темноте, в сердце всего, чем я был и всего, чем стал, находится ответ, хохочущий мне в лицо сквозь заточенные зубы».

Космодесантник в сером доспехе долго смотрит на меня, а затем опускает пистолет.

— Я здесь не для того, чтобы судить тебя, Фел Жарост. Это право принадлежит другому.

Я киваю. Я знаю, почему он пришел за мной, и что ждет меня после этого момента. Я увидел это в его мыслях, словно последнюю шутку.

— Поднимись, — говорит он.

Гэв Торп

Господин Первого

Не переведено

Аарон Дембски-Боуден

Долгая ночь

I

Голос девочки нарушил тишину.

— Яго, ты всё ещё жив?

Севатар сел спиной к потрескивающему силовому полю. Вокруг него была лишь тьма. Не обычная тьма мрачной ночи. Столь абсолютная, что даже его глаза, не могли проникнуть сквозь её пелену. Они держали его в этой тёмной камере, выключая барьер и включая освещение на пятнадцать минут каждый день. Именно тогда ему разрешали есть. Они приносили ему питательную кашу, которая по вкусу была похожа на смесь химикатов и пахла сырой содой. Он улыбался своим надсмотрщикам, каждый раз говоря, что это самая вкусное блюдо, которое он ел в своей жизни и что каждый новый обед лучше предыдущего. Ему было комфортно в лишённой света камере. Словно шёлк тьма окутывала его больные глаза. К сожалению, она ничего не могла сделать с пульсирующей болью в его голове. С момента его заключения только её голос снимал боль. Всего лишь один голос среди многих. Голоса убитых вырывались из его подсознания. Мёртвые снились Севатару сотни раз. В первые мгновения пробуждения он видел их взгляд из темноты его камеры. И слышал эхо их криков в своей голове. Конечно всё это было не по-настоящему. Он знал это. В течение долгих бессонных ночей лишь скука составляла ему компанию. Мертвецы лежали в своих могилах, безмолвные и гниющие, заслужившие своё наказание. Когда он слышал их в своих беспокойных снах, он принимал их за обычные сны, полные боли.

— Яго, ты всё ещё жив?

Но не её. Только её голос оставался с ним после пробуждения. Он был сильнее остальных. Это было очень, очень давно, когда он в последний раз говорил с призраком. Он думал, что она умерла в этой камере, и её дух теперь был связан с этими стенами. Может быть её убили где-то рядом, и теперь она навещала его, потому что её дух почуял его проклятье. Голос странного и любопытного ребёнка говорил с убийцей во тьме. Он сомневался, что она понимает, что умерла.

— Яго?

— Я здесь.

Он почувствовал как из носа пошла кровь. Горячая, густая и медленная. Он стёр её тыльной стороной ладони.

— Я здесь, Альтани.

— Тебе снова больно?

Требовались усилия, чтобы говорить через боль, которая вгрызалась в его мозг. Но он соврал.

— Бывало и хуже.

— Ты как будто умираешь.

Он посмеялся над этим, но не стал отрицать.

— Но я всё ещё здесь. Чего ты хочешь?

— Просто поговорить. Мне одиноко.

— О, мне жаль это слышать, малышка.

Он остановился. Ему уже было не по себе, но он хотел, чтобы она осталась с ним ещё на некоторое время. Это четвёртый раз, когда она приходит к нему? Пятый?

— Твой голос единственный, которому я рад. Ты знала это?

— Я не понимаю. Ты слышишь другие голоса, даже когда не спишь? Я думала, что они приходят только в твоих снах.

— И да, и нет. — он пожал плечами. Бессмысленное движение, ведь кроме него здесь никого не было. Когда он был ребёнком, он всегда слышал голоса. Звуки желания и гнева в головах других людей. Шум эмоций по ту сторону их глаз. И карканье ворон, которые кружили над городом в поисках добычи. Худшим из этих звуков был шёпот мёртвых. Он видел пылающие обрывки чьих-то воспоминаний, когда смотрел в глаза трупа, валяющегося в канаве. Неприятные голоса просили его отомстить за них. Странное чувство посещало его, когда он смотрел на распятую и выпотрошенную жертву Ночного призрака. Иногда они говорили с ним в этом безымянном месте между сном и явью. Телепатия. Некромантия. Психометрия. У тысячи культур было тысяча названия для такого психического дара. Но слова не имели значения. Он слышал чужие мысли до тех пор, пока Легион не запечатал их, оставив его в блаженной тишине. Он больше не слышал чужих мыслей и причитаний мёртвых. Но теперь мертвецы заговорили с ним вновь. Печати его разума сломались.

— Яго, ты слышишь другие голоса, когда просыпаешься?

— У меня есть дар, которого я не желал. Который я так пытался потерять очень давно.

— Я спрашивал не об этом, Яго. Я знаю о даре. Иначе как ещё мы могли бы разговаривать?

По его коже пробежали мурашки, когда он услышал эти слова.

— Как ты узнала о таких вещах?

— Я наблюдала, слушала. Столько боли. Ты и правда пытался избавиться от своего дара?

— Пытался. И на какое-то время у меня даже получилось.

— От него нельзя избавиться. Попытка может повредить разум, сердце и душу.

— Я был готов рискнуть всем этим, Альтани.

— Но почему?

— В моём легионе те, у кого есть шестое чувство, являются пустыми, озлобленными существами. Всегда ноют. Они не ведут Легион Повелителей ночи. Они не могут его вести. Их ничтожность всегда делает их печальными и ненадёжными. Поэтому я хотел похоронить этот дар, чтобы не дать ему развиваться. Мой отец и его подручные помогли мне запечатать его. Они надеялись, что он увянет, если им не пользоваться.

— Понятно. Но вместо этого он убивает тебя.

— Существуют смерти и похуже.

Тебе ли не знать, подумал он, отказываясь озвучить свою мысль. Мёртвые не любят, когда им напоминают, что они мертвы.

— Твой голос изменился, Яго. Боль сильнее, чем обычно?

— Да, но твой голос облегчает её. О чём ты хотела поговорить?

— У меня есть вопросы. Кто такой Принц Воронья?