Проклятый Врач. Том I - Дмитрий Бурдин

— Не пристрелить. Но покалечить — запросто. Мне нужно её замаскировать. Пока кто-нибудь из персонала не увидел и не вызвал экзорциста.

Лёха кивнул, нервно кусая губы. Он явно прикидывал, не стоит ли ему уволиться прямо сейчас, пока дверь ещё открыта. Но потом посмотрел мне в глаза — в эти мои мёртвые, красные от лопнувших сосудов глаза — и вздохнул.

— Ладно. Я принесу тебе бинт. И перчатку. Сказки про обморожение катят только до момента, когда кто-то случайно дотронется до твоей клешни. Она же холодная, как ледышка.

— Я знаю, — повторил я, глядя на чёрный узор на своей коже. Оружие. Система назвала это оружием. Но пока это оружие больше походило на бомбу с часовым механизмом, прилепленную к моему телу изолентой.

Лёха ушёл, а я остался один на один со своими мыслями и остывшими оладьями. Есть не хотелось. Хотелось выпить. Или уснуть. Или, что ещё лучше, проснуться в две тысячи восемнадцатом, когда самой большой проблемой в моей жизни был пустой сейф Дмитрия и похмелье после корпоратива.

Но чуда не случилось. Я — сосуд. Моя рука — кусок ходячего проклятия. А где-то там, в реанимации, живёт бродяга с чужим сердцем, которое я вшил ему нитями из тьмы. Жизнь, как говорится, удалась. Осталось только решить, что делать с Димой. Украсть донорское сердце — это не премию из кассы взаимопомощи взять. Это статья. И Дмитрий Борисович, мой любимый совладелец, явно уже точит зубы.

Дверь ординаторской снова открылась. На этот раз без стука.

Я дёрнулся, пряча руку под халат, но это была не Света и не Лёха. Это была Лиза.

Она вошла тихо, закрыв за собой дверь. Выглядела она уставшей: тёмные круги под глазами, губы кусаны, волосы стянуты в небрежный хвост. Но её взгляд… её взгляд был острым, как скальпель. Она посмотрела на меня, потом на стол с оладьями, потом на глубокую царапину, которую оставил мой чёрный коготь.

Я замер, чувствуя себя нашкодившим подростком. Лиза знала. Она видела мою кровь. Она видела, как я плету паутину из вен. Она была моей сообщницей, моим свидетелем и, видимо, моим надзирателем.

— Как ты? — спросила она ровно, без тени той истерики, что была вчера. Голос сухой, профессиональный.

— Живой, — я пожал плечами, стараясь не шевелить левой рукой. — Пульс есть. Давление, наверное, как у космонавта.

Лиза подошла ближе. Села на стул, который только что занимал Лёха. Её глаза скользнули по моему лицу, по груди, и остановились на том месте, где под белой тканью халата угадывалось неестественно твёрдое и неподвижное предплечье.

Её микромимика выдаёт её с головой. Она знает. Она всё знает. Крошечная морщинка между бровей, лёгкое подёргивание уголка губ. Она видит, что я прячу руку. Она помнит, какой она была вчера — чёрной, с пульсирующей тьмой. И она понимает, что сегодня хуже.

Но Лиза не стала задавать вопросов. Она не стала кричать, плакать или требовать, чтобы я показал ей свою гниющую конечность. Она просто смотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом, в котором мешались страх, усталость и что-то ещё. Что-то похожее на отчаянную, слепую преданность.

Потом она молча полезла в карман своего медицинского халата. Достала оттуда что-то серое, плотное, скрученное в рулон. И положила это на стол передо мной.

Эластичный бинт. Широкий, крепкий, такой, каким бинтуют ноги при варикозе или фиксируют суставы после травм.

Я посмотрел на бинт. Потом на неё.

Лиза не отвела взгляд. Она чуть кивнула, словно говоря: «Делай то, что должен. Но скрой это от других».

Она встала. Провела рукой по моим волосам — коротко, почти по-братски. Её пальцы были прохладными и пахли антисептиком. А потом она просто развернулась и вышла. Без слов. Без прощаний.

Я сидел, глядя на серый рулон бинта. Вот она, наша любовь. Не страстные признания, не романтика при свечах. Эластичный бинт на столе ординаторской. И это, черт возьми, было куда больше, чем я заслуживал.

Лёха вернулся через пять минут. В руках он нёс длинную кожаную перчатку — видимо, стащил из гардероба какой-нибудь богатой пациентки, и рулон широкого пластыря.

— Держи, — он бросил перчатку мне на колени. — Это из палаты Смирновой. Ей уже не нужно, она вчера выписалась. А перчатка дорогая, итальянская. Тебе пойдёт.

— Я не женщина, Лёх, — я хмыкнул, разматывая эластичный бинт, который оставила Лиза.

— После того, как ты вчера родил бродяге новое сердце, твой пол вообще под вопросом, — парировал он, наблюдая, как я неуклюже обматываю чёрную, ледяную руку серой тканью. — Слушай, а ты её чувствуешь? Вообще?

— Как камень, — я стиснул зубы, затягивая бинт на запястье. — Холодный кусок камня. Который иногда хочет кого-нибудь убить.

— Отлично, — Лёха кивнул с наигранным оптимизмом. — Просто великолепно. У моего лучшего друга вместо руки говорящий булыжник. Это ж сколько экономии на скальпелях!

Я натянул на забинтованную руку кожаную перчатку. Выглядело так себе — рука стала толстой, неестественно неподвижной. Но, на первый взгляд, сойдет. Можно сказать, ожог. Или сильный ушиб. Лишь бы никто не пытался пожать мне руку. Иначе они почувствуют, что жмут не ладонь, а кусок мрамора, охлаждённый в морге.

— Лёх, — я поднял на него глаза, — иди в реанимацию. Смотри за бродягой. Если его сердце начнёт выделывать фокусы, или если чёрные вены поползут дальше… сразу зови меня. И никого к нему не пускай. Ни медсестёр, ни Пашу. Только ты.

— Понял, — он стал серьёзным. Кивнул и вышел, тихо прикрыв дверь.

Я остался один. Встал, подошёл к зеркалу. На меня смотрел уставший мужик с небритыми щеками, красными прожилками в глазах и левой рукой, похожей на протез из плохого универмага. Таймер в углу зрения показывал «13 дней 15 часов». Осколок «Слива» дал мне силу, но не дал времени. Или дал, но я пока не понял, как этим пользоваться.

Хорошо. Нужно работать. Нужно выживать. Нужно разобраться с Димой и украденным сердцем, пока он не разобрался с нами.

Я вышел в коридор. Клиника жила своей обычной жизнью: где-то скрипела каталка, кто-то жалобно стонал за дверью палаты, медсёстры шуршали бумагами на посту. Я шёл, прижимая левую руку к телу, и старался дышать ровно.

На пути к кабинету Дмитрия меня перехватила Анастасия. Ну конечно. Куда же без неё. Она стояла у автомата с кофе, облачённая в