Заброшка - Эра Думер

сводил меня с ума. Он был так близко и так далеко. Его крепкое тело теснило мое, забивая в угол, и меня посещали совершенно постыдные помыслы. Я проехалась взором по подзагоревшей на здешнем солнце руке, пронизанной венами, и меня затопило истомой.

Царь испытывал меня, буквально вперяясь взором в мое – слава всем богам Креации – нулевое лицо. Если б он только знал, о чем я думала в тот момент. Честно говоря, я сама бы предпочла не знать. Почему мы не можем отказаться от себя? Дитя потерянного поколения, черт побери.

Ян наклонился над ухом, заставляя буквально «врасти» в каменную стену, словно моряк печально известной «Марии Селесты» – в мачту. Я вжала голову в плечи от горячего дыхания, обдавшего шею, закрыла глаза.

Он прошипел:

– Скройся с глаз моих, поломойка.

«П-поломойка?!»

Изобразив полу-поклон, затем полу-книксен, я просочилась под яновой рукой и побежала на выход, чтобы, бросив все на свете, рухнуть в священный ручей и барахтаться в нем, пока кожа не покроется морщинами, а зуб не будет попадать на зуб.

Тем вечером Фурина долго хохотала над «поломойкой, сожравшей кита» – подробностей об этрусском нападении я не раскрыла, но в общих чертах история была передана.

– Ты на шаг ближе к тому, чтобы соблазнить Януса, – Фурина подлила мне вина в кубок, пока я куталась в тряпье, сидя у костра, – поверь моему опыту, он клюнул на тебя.

– С чего ты взяла? – буркнула я, перебирая пальцами ног, что ласкали горячие языки пламени. – Царь без царя в голове, знаешь ли. Он мог пришибить меня на месте.

Богиня отставила графин и села рядом. Солнце скрылось за горизонтом, и над нами слабо перемигивались первые звезды. Фурина обняла меня за плечо, согревая. Она хихикнула и промолвила:

– Ты плохо знаешь нашего царя. За твой проступок он бы не пришиб тебя, а сделал бы так, чтобы ты сама попросила о смерти.

«Плохо знаю… – повторила мысленно я и широкими, слегка покрасневшими от купаний глазами воззрилась на богиню. – Вот уж не в бровь, а в глаз».

Этого Яна я не знаю совсем.

* * *

Следующим утром меня курировала молодая, но опытная служанка. Черноволосая и луноликая Фаустина обладала тяжелым взглядом темно-серых глаз, а еще мнила себя едва ли не верховной жрицей, неся свой стан, как изысканное блюдо в дорогом ресторане. Лебединые движения, разведенные плечи, бледная «аристократическая» кожа – все в ее фигуре вопило о том, что она тщательно избавлялась от образа плебейки.

Мы сидели на лавочках друг напротив друга в кухне, примыкающей к обеденной зале. Я намывала посуду к пиру, а служанка прожигала меня взглядом. Фаустина устроила таз с водой между ног. На длинную юбку туники из тонкого льна попадали жирные капли – она замачивала металлическую посуду в масляном растворе, а я же занималась оттиранием песка с тарелок при помощи травяного кулька. Технология проста: сначала посуду замачивали в оливковом масле, чтобы растворить жиры, а затем засыпали природным абразивом, в моем случае – песком.

В следующую экспедицию в прошлое захвачу рюкзак с «Фейри», гелями для душа и пылесосом, думала я, скребя по меди скрученными стеблями. Рука устала, и я ее встряхивала, с отчаянием поглядывая на стопку грязной посуды рядом.

– У тебя неплохо получается, – завела разговор Фаустина. Она едва шептала, когда говорила со мной, и мне приходилось делать паузы между скрежетом песка.

– Что? – переспросила я, остановившись.

– Говорю, – слащаво улыбнулась Фаустина, – ты хорошо справляешься. Я думала, ты этрусская жрица любви, учитывая то, что ты лишена целомудрия без супруга. И руки у тебя не рабочие, – пожала плечами служанка, – возможно, они созданы для ублажения мужей. Я потому и удивилась, как здорово у тебя выходит.

Вот тебе на. Во-первых, слухи о том, что меня не отдали в весталки, поразительно скоро разлетелись по кулуарам. Во-вторых, меня дважды за последнее время называют представительницей «древнейшей профессии», а я всего лишь один раз дала слабину на Первом этаже Земли и повелась на вымышленного Гришу Любимова. Полнейшая несправедливость. Зато если парень меняет постели чаще перчаток, то это воспринимается как национальное достояние, не меньше. Намек на имя, начинающееся на «я», а заканчивающееся «н», кстати.

– Это длинная история, Фаустина, – сказала я и принялась за работу.

Когда служанка склонила голову к плечу, подцепленная на крючок, я в чувствах бросила травяную мочалку в воду и выпалила как на духу:

– За мной ухаживал целый клан мужчин. Последнему из них было всего тринадцать, когда он наложил на себя руки из-за меня. Он так страстно ухаживал за мной, что у меня сжималось сердце. Говорил, что если я не приму его, он убьет себя. Но я была старше, поэтому как-то я пообещала ему, что выйду за него, когда он подрастет. Я нашла способ выйти из затруднения, – вещала я, сверля овальное лицо прямолинейным взглядом, – так мне казалось. Он ждал меня, а я уже нашла себе супруга. Когда он нас заметил, то все сразу понял. Потом я получила весточку – в ней и сообщалось, что мальчик скончался. Я была глупа. И мне больно вспоминать об этом.

Я вернулась к мойке, с трудом глотая улыбку. Через время послышалось бульканье – Фаустина вернулась к труду в кромешной тишине.

«Бьюсь об заклад, ты не читала Ги де Мопассана. Потому что он еще не скоро появится на свет».

Днем я была передана под крыло Кинфии – скуластой и жилистой девушке с тонкими губами и светло-карими глазами. Она носила жесткую русую косу, похожую на корабельный канат, которую для красоты не закручивала в пучок, зато наматывала на шею, точно удавку, когда выполняла работы по хозяйству. Кинфия напоминала мне дворовую кошку, исполненную коварства, – возможно, такое впечатление сложилось из-за вымученной плавности ее движений, что некогда срывались в нервные подергивания.

Служанка работала при дворе два года и не выпячивала свой статус: носила серо-буро-малиновую, как я ее называла, шерстяную тунику и истертые плетеные сандалии. На кофейного цвета щеке белела черточка шрама. Кинфия походила на менеджера среднего звена из какого-нибудь салона сотовой связи – «белый воротничок», ксенофоб по отношению ко всем новым сотрудникам и потенциальная садистка, которой не шибко везло в личной жизни.

Меня завели в тесное подсобное помещение. На половицах чернели масляные подтеки из-под глиняных кувшинов, под потолок уходили сколоченные из светлого дерева полки, от которых тянулись гирлянды травяных скруток. Дневной свет просачивался через слюдяные окошки под потолком.

Кинфия подтянулась на носках и подцепила ручку арибаллы в форме смеющейся