Магнат Пушкин - Сергей Александрович Богдашов

А мне что… Могу и рассказать.

Говорил я долго. Почти полчаса. Потом ещё часа полтора отвечал на вопросы.

Про многое рассказал. И даже про две деревеньки, где хозяин перед смертью почти всех мужиков соседям в рекруты продал. Да, я их купил, но лишь после того, как уговорил бывшую помещицу возглавить в Велье детский сад. Детишек, которых не с кем оставить, в Велье много, а бабы вынуждены дома сидеть, хотя могли бы тот же лён мять. Зато с детским садом им прямая выгода. Баба за день даже на низкооплачиваемой работе свои пятнадцать — двадцать копеек у меня нынче заработает, так что бы не отдать три копейки, чтобы дитя было присмотрено, накормлено и обихожено. Пусть и не сразу, но лёд тронулся. Впору начинать про второй детский сад думать.

Когда закончил, выдохнул. Тут Николай своё слово вставил, и предложил всем мои идеи обсудить.

А дальше уже Сперанский, Нессельроде и Пестель меж собой сцепились.

И хорошо начали. Горячо так.

Я только хмыкал и улыбался, а когда мне давали слово, что-то одобрял, а иной раз в пух и прах развеивал бесполезные и завирательские идеи, щедро иллюстрируя их практическими примерами из крестьянской жизни, от которой многие оказались крайне далеки.

Бенкендорф и Канкрин тоже не остались без дела. Но уже не по общим вопросам, а по более частным. Например, в Канкрине я увидел чуть ли не своего союзника. Он, как и я, горячо ратовал за необходимость экономического подъёма страны, справедливо отмечая, что без денег в казне любые реформы — это глупость несусветная.

Спорить закончили в пять часов пополудни.

— Вы знаете, Александр Сергеевич, а роль арбитра вам идеально подошла, — прощаясь, заметил Великий князь.

* * *

Иногда события складываются так, будто время само играет человеком, как картёжник колодой. Вроде бы ещё недавно я говорил с Дмитрием Владимировичем Голицыным о его будущем назначении на пост московского генерал-губернатора почти вскользь, как о чём-то далёком, возможном, но неизбежном. А сегодня он уже на правах главы города в честь своего назначения даёт бал в усадьбе Кологривова.

Вообще-то, Москва зимой всегда жила своим особым ритмом.

Не как Санкт-Петербург — холодно и с расчётливой торжественностью.

Нет. Москва танцевала. Гремела. Светилась в каждом окне.

Зимние балы здесь были не просто развлечением. Помимо торжеств и приятного времяпровождения они ещё были и обрядом, где старые семьи искали новых связей, а молодые девушки — своих первых взглядов.

Если столица был местом, где появлялись указы, то Златоглавая — тем городом, где зарождались помолвки. Не зря в народе говорят, что Питер — это пристанище женихов, а Москва — ярмарка невест.

Кстати, дом Кологривова был площадкой, на которой периодически устраивались так называемые «детские балы», где взрослые мужчины могли посмотреть на девочек, готовящихся выйти в свет. В моей истории именно здесь во время одного из таких балов тридцатилетний Пушкин впервые увидел шестнадцатилетнюю Гончарову.

Но это, так, лирическое отступление, поскольку сегодня усадьба была арендована для бала в честь нового правителя Москвы — князя Голицына. Ну, а я на этот праздник был приглашён, как компаньон Владимира Дмитриевича и один из соучредителей акционерной компании с пафосным названием «Крылья России», временную штаб-квартиру которой мы недавно открыли рядом с домом генерал-губернатора Москвы на Тверской улице.

* * *

Усадьба Кологривова встретила меня светом окон, музыкой и смехом, который, казалось, летел со всех сторон, включая потолок.

Голицын стоял в центре зала, как человек, которому только что вручили ключ от города. Его мундир сиял, как после парада, а сам он здоровался со всеми, кто подходил, и, кажется, знал большинство имён без напоминания.

— Дмитрий Владимирович, — начал я, когда мы остались наедине у буфетного стола, — признаюсь, ваш бал стал для меня неожиданностью. Думал, сначала должным образом примете дела, а потом будете праздновать. А вы — сразу и то, и другое.

— Это не мой праздник, — усмехнулся тот в ответ. — Это «бал благодарности». Дворяне Москвы устроили его в мою честь. Или, точнее, в честь того, что я теперь буду править Москвой, как сторожевой собакой — с суровостью и вниманием к порядку.

— Думаю, что купцы устроят вам не менее пышное торжество, — оглядел я зал и заметил среди присутствующих представителей знатных дворянских фамилий.

— Вам что-то известно о планах купечества? — встрепенулся генерал.

— Конкретики не знаю, но слышал смелую идею, что неплохо бы провести бал в вашу честь на Манеже.

— Там же у целого конного полка парад можно принимать, — ужаснулся князь и поспешил достать из кармана платок, чтобы промокнуть покрывшийся испариной лоб.

— Купеческая Москва умеет гулять, — пожал я плечами. — Привыкайте.

Мы ещё немного постояли и поговорили о производстве. В частности, генерал посетовал на нехватку пиломатериала для производства СВП, а я обнадёжил его тем, что не далее чем через месяц в Нижнем Новгороде начнётся собственное производство паровых двигателей и потребность заказывать их в столице у Берда останется в прошлом.

— Вы же буквально недавно говорили мне, что некому организовать строительство двигателей, — напомнил генерал один из наших с ним разговоров. — Что-то изменилось?

— Когда Император гостил у меня в Велье, я выпросил у него одного талантливого инженера-механика. До недавнего времени я считал, что его Величество забыл о своём обещании, а на днях узнал, что ошибся и означенное лицо скоро прибудет в Нижний Новгород.

— И откуда же следует сей инженер? — поинтересовался князь.

— С Забайкалья.

— Он часом не из ссыльных?

— Нет, к счастью, не ссыльный. Просто довелось человеку родиться в Барнауле, а затем работать на Нерчинских заводах, откуда он был направлен на обучение в столицу. После получения чина шихтмейстера второго класса вернулся обратно в Забайкалье, а я его «выцыганил» у Императора, — вкратце пересказал я историю Степана Васильевича Литвинова.

Зачем мне Литвинов в частности и паровые двигатели в целом?

Во-первых, Литвинов, обогнал время почти на столетие и конструировал паровые двигатели, интуитивно используя законы термодинамики, которые ещё даже не сформулированы. Достаточно сказать, что этот гениальный самоучка первый в мировой практике изобрёл монокомпаунд — машину двойного действия, получившую высокую оценку в столице, но так и не принятой в производство. Я, в отличие от государства, в состоянии предоставить изобретателю всё необходимое, чтобы его труды не пылились в архивах, когда стране нужны десятки тысяч