Жизнь духа - Эврика Эдуардовна Аллавердонц

– Царапина, товарищ лейтенант, и больше ничего… – произнес он слегка удивленно.

– Вижу, – мрачно отозвался лейтенант и бросил подозрительный взгляд на бледного Василия, который маячил у него за спиной. – Все равно придется переночевать в КПЗ, дружок. А там видно будет, – проговорил он наконец и кивнул напарнику, чтобы забирал клиента.

Василий покорно протянул руки и лишь немного вздрогнул, когда услышал сухой щелчок наручников на запястьях.

Ночь в КПЗ прошла для Василия практически также, как и все остальные ночи. Будучи человеком неприхотливым, Василий никогда не задумывался о комфорте или, наоборот, о его отсутствии. Мысли его были заняты анализом содеянного, потому что только теперь, во мраке ночи, в холодной и сырой камере, вдали от привычного человеческого мира, Василий со всем ужасом осознал, что убил человека. Он прокручивал в голове всю свою жизнь, вспоминал безмятежные годы работы в институте, свое уютное советское детство, в котором усталое, но улыбчивое лицо отца причудливым образом переплеталось с докторской колбасой и велосипедом «Кама». Он вспоминал мать свою Антонину Сергеевну, на которую ему никогда не хватало времени. И вся роковая цепь случайностей совпадений выстроилась в его строгом аналитическом мозгу в стройную цепь логических событий. Он был преступно равнодушен к окружающим его людям, понял Василий, он позволил Ларе заполнить жизнь матери, а затем и свою, потому что ему было абсолютно все равно. Дойдя до этой ужасающей в свой простоте мысли, Василий тихо заплакал, окунув лицо в холодные ладони, и так и заснул.

А утром в его камере возник лейтенант с насмешливым взглядом

и сообщил ошеломленному Василию, что тот ему теперь по гроб жизни обязан. Почему, спросил Василий, и тут же получил ответ. Потому что он, лейтенант, сразу учуял своим безошибочным сыщицким чутьем, что никакой Василий не убийца, а просто жертва обстоятельств. Посему и настоял лейтенант на быстрой экспертизе, которая наглядно доказала, что жена его скончалась вследствие оторвавшегося тромба, а никак не в результате злонамеренных действий Василия.

Василий продолжал сидеть на своей койке, совершенно не понимая, о чем ему втолковывает этот странный человек. За ночь он уже успел пережить все этапы страшного пути вплоть до показательной смертной казни, которая рисовалась Василию почему-то в средневековом интерьере и непременно в виде пылающего пламени посреди величественной площади, заполненной всяким средневековым людом.

Дальнейшее он помнил, как в тумане. Как хоронил жену, как выслушивал соболезнования от каких-то сослуживцев жены. Особенно запомнился ему один не в меру суетливый парнишка, отчаянно утиравший глаза розовым дамским платком. Вернувшись в пустую квартиру после поминок, Василий рухнул на кровать прямо в торжественном черном костюме какого-то английского портного, в свое время купленном заботливой женой на распродаже, и громко захрапел.

Он проспал целые сутки, а проснувшись, с удивлением огляделся и первым делом стащил с себя ненавистный костюм. Оставшись в одних трусах и майке, Василий прошлепал на кухню и заглянул в холодильник. Там нашлось немало интересного, что порадовало Василия. Причмокивая от предвкушения, он вынул из холодильника шмоток розовой ветчины, пачку масла и прозрачную упаковку помидоров-черри, которые Лара закупала постоянно, зачарованная их изящным видом. Налив себе кружку чая, Василий обильно намазал хлеб маслом, шмякнул сверху кривовато отрезанный, зато аппетитный, кусок ветчины и раскрыл рот, намереваясь сглотнуть всю заботливо приготовленную красоту, когда над самым его ухом отчетливо раздался голос:

– Жрешь, гнида?!

От неожиданности рука Василия совершила в воздухе какой-то неописуемый пируэт, и великолепный бутерброд смачно шлепнулся об пол, разом потеряв всю свою привлекательность.

– Какого…– пробормотал Василий и нагнулся-было, чтобы подобрать розовое месиво с пола, но почему-то застыл на полпути и задумался, а кто это, собственно говоря, с ним вступил в контакт. То, что контакт был, Василий не сомневался. Он совершенно ясно слышал голос… голос …голос… Но следующая мысль казалась столь нелепой и одновременно дикой, что продолжать ее не хотелось. Конечно же, Василий сразу же узнал голос своей безвременно почившей жены. А следующая фраза поставила окончательную точку в его сомнениях.

– А я вот и пожрать теперь не могу, – голос на этот раз звучал как-то грустно, так что у Василия все внутри сжалось, и рука его невольно потянулась к ветчине, которую он, как человек щедрый и гостеприимный, намеревался немедля предложить оголодавшему голосу, но рука его застыла в воздухе, а мозг пронзила неприятная мысль о том, что он просто-напросто сошел с ума.

Однако понимая всю абсурдность ситуации, он, тем не менее, еще раз внимательно оглядел кухню и, внутренне холодея, произнес слабым голосом:

– Это ты, Лара?

– Я, я! – брякнула в ответ невидимая Лара. – А что, ты кого-то другого ждал?

Признаться жене, пусть даже и бывшей и не совсем, так сказать, живой, в том, что ее-то он как раз и не ждал, у Василия, как всегда, не хватило духу.

Лара краем глаза заметила взметнувшуяся в воздухе руку Василия, которая показалась ей слегка увеличенной в размере, (возможно, просто со страху), и в следующее мгновение ощутила полет, немного подпорченный неприятными ощущениями внутри. Но ощущения быстро пропали, а полет продолжился. Зависнув где-то в районе люстры, купленной три года назад в фирменном магазине «Свет», она с интересом оглядела синие стекляшки, так неожиданно оказавшиеся у нее под носом. «Фуфло подсунули», подумала Лара, чувствуя нарастающее неудовольствие, и оторвалась от созерцания люстры.

И вот тогда она вдруг поняла, что видит на полу какую-то женщину, застывшую в крайне неудобной позе, а над ней синевато-зеленого Василия с неописуемым выражением на сине-зеленом лице.

«Любовницу привел, скотина!» такова была первая мысль, пришедшая Ларе на ум. Она аккуратно спланировала вниз и открыла рот, чтобы отчитать неверного мужа, но с удивлением обнаружила, что он ее не только не слышит, но вдобавок ко всему еще и не видит.

Лара захлебнулась от возмущения и попыталась схватить Василия за шиворот, но рука плавно скользила сквозь шею благоверного, не причиняя ему ни малейшего неудобства. Лара задумалась и невольно проследила за взглядом мужа, который как раз нагнулся к женщине. И в этот момент Лара обнаружила, что на женщине красуется ее халат и ее же тапочки. Когда же Василий перевернул женщину, Лара вскрикнула и зажала рот рукой, запоздало догадываясь о смехотворности своих действий.

– Ах ты, гад! – пробормотала она, окончательно сбитая с толку и даже не уверенная в том, что она действительно произносит эти слова, а не слышит их в