Собрание Ранних Сочинений - Борис Константинович Зыков

— Я с удовольствием! — подхватил Тимофеев. — Ну, кому помочь?

Солдаты примолкли. Никому не хотелось вот так, сразу, просить помощи. Это значило: признать себя слабаком да еще на глазах командира… Но и неудобно было оставить безответно добрые слова Тимофеева.

— Вот Сергею помочь надо бы, — послышался чей-то голос.

Тимофеев посмотрел на Воронина оценивающе. Кустистые брови Сергея сдвинулись к переносью. Ему стало даже не по себе. И не потому, что друзья отрекомендовали его как отстающего, а потому, что он, Сергей, во время знакомства (дернуло же его за язык!) ляпнул о Тимофееве что-то колючее, злое. А Тимофеев-то, между прочим, этого не заслуживает. Вон как близко к сердцу принял он неудачи Сергея! Хочет ему помочь, ему, который плохо усваивает азбуку Морзе, слабо разбирается в аппаратуре.

Правдивый по натуре человек, Сергей не мог не сказать Тимофееву о том, что думал про него вначале.

— Э, пустяки! — ответил тот, вынимая из кармана сигареты. — Закурним?

— Спасибо, не курю… Они сдружились быстро, и сержант Дубов был доволен: дружба с Тимофеевым могла пойти Воронину только на пользу. Это заметно стало скоро. Сергей в классе стал внимательней и спокойней.

Над Тимофеевым солдаты иногда подтрунивали, удивляясь его странностям, особенно тому, что он стороной обходил библиотеку.

Ротный писарь, острый на язык, спросил однажды:

— Почему ты книжек не читаешь?

— А ты сам-то читаешь? — пошел в контратаку Тимофеев. — Ну-ка, что прочел за последнее время?

Писарь смутился и уже, наверное, был не рад, что зацепил Тимофеева, но отступать было поздно, стал перечислять, загибая пальцы.

— Четыре тома Бальзака, два — Джека Лондона, «Разгром»…

— Минуточку, чей «Разгром»? Фадеева или Золя?

— Фадеева А-еще-я-прочел «Товарищи по оружию», «Максим Перепелица» и…

— И все? — перебил Тимофеев, наигранно удивленный. Заговорщицки подмигнув солдатам, добавил: — Все эти книги я проглотил, когда ты еще слушал бабушкины сказки. Вот именно!

Писарь ухмыльнулся. Не таков он был, чтобы остаться в долгу.

— Верю, — согласился притворно, — верю, что все эти книги ты проглотил, а теперь самая любимая твоя книга — книга увольнений в город.

Солдаты рассмеялись, и солнце тоже как будто улыбнулось, выглянув в эту минуту из-за тучи. Один только Сергей, чувствуя, что Тимофееву нечем, как говорится, крыть, недовольно взглянул на писаря и процедил сквозь зубы: «Остряк-самоучка!»

Шли дни… Всякий раз, когда заканчивались занятия, Воронин и Тимофеев, если позволяло время, оставались в классе и повторяли то, чему их учил сержант Дубов. В схемах Сергей уже разбирался, не клеилось лишь одно — трудно давался прием на слух.

Вот они сидят за столом. Тимофеев чертит ногтем по листку, испещренному колонками цифр. Другая его рука кокетливо, с откинутым мизинцем, пляшет на зеленой головке телеграфного ключа. Сергей, затаив дыхание, вслушивается в тонкий писк зуммера и не спеша расшифровывает его, чиркая в тетради карандашом, заостренным с обоих концов.

— Подожди, стой, — останавливает он Тимофеева. — А это какую же ты цифру дал? Шестерку?

Писк смолк.

— Ну да, шестерку. — Эге, а мне показалось… одно тире и четыре точки — это же…

— А ты не считай тире и точки, — перебил Тимофеев. — Ты слушай только, один тут секрет: каждая цифра поет по-своему. Вот та же шестерка. Она поет: «Дай, дай закурить».

— Гм-м… А что поет, например, четверка?

— Четверка? Четверка — вот что: «Ну и старшина… ну и старшина…» Как бы с удивлением, понял?

Сергей недоверчиво посмотрел на Тимофеева, нахмурился:

— Все равно не пойму я этих песен!

— Поймешь. Фугуем дальше.

— Э, да что из того? Какой толк?!

Сергей бросил на стол карандаш, поднялся и комкая в руке пилотку, вышел из класса. В коридоре остановился, задумчивый. На глаза попалось объявление, написанное крупными буквами на обратной стороне какого-то плаката: «Сегодня в 20:00 состоится комсомольское собрание. На повестке дня…».

Что там «на повестке» — Сергей не дочитал. Не до того было. До вечера он ходил хмурый. От встреч с Тимофеевым уклонялся, как если бы тот был в чем-то виноват перед ним. Сержант, заметив это, недоумевал: поссорились, что ли?

После ужина Сергей, по-прежнему мрачный, отправился в Ленинскую комнату. Здесь было уже шумно. Солдаты расставляли стулья, усаживались.

Тимофеев устроился на самом видном месте, в переднем ряду, и, когда увидел в дверях Сергея, приветственно махнул ему. Сергей вроде бы и не заметил его, сел в уголке, подальше от трибуны.

Он вяло прослушал докладчика. Слова тех, кто выступал с трибуны, тоже пролетали мимо его ушей. До него неясно доходили даже его собственные мысли. Мысли не мысли — сумбур какой-то в голове, обрывки фраз: «…каждая цифра поет… тире и четыре точки… Ох, уж эти проклятые тире да точки!».

Собрание, между тем, как это иногда бывает, застопорилось, желающих выступить не находилось. Председатель с улыбкой оглядывал примолкших комсомольцев:

— Смелей, товарищи, смелей… Нам есть о чем поговорить!

В переднем ряду взметнулась чья-то рука.

— Слово имеет рядовой Тимофеев!

Тимофеев сунул большие пальцы под ремень, привычно, даже с какой-то щеголеватостью оправил гимнастерку и направился к трибуне. Было видно, как заметались его глаза: вначале широко раскрылись, будто он увидел нечто необычное, затем по-восточному сузились, а когда заговорил, уставились в одну точку — в стриженый затылок понурого Сергея.

— Все вы знаете, товарищи комсомольцы… знаете, что Воронин едет на тройках по радиотехнике, — говорил Тимофеев, навалясь грудью на трибуну. — А почему так? Почему, а? Да потому, что он сам не хочет быть отличником… Вот именно! Вбил себе в голову, что из него не выйдет радиста — и точка. Паникер он.

Услышать о себе такое, разумеется, неприятно. А еще хуже почувствовать на себе десятки укоризненных взглядов. Он, Сергей Воронин, паникер… Что же это? Выходит…

Сергей поднял голову, злой. Покосился на Тимофеева. Покосился — только и всего, потому что зло тут же стало в нем оседать, угасать, точно пламя, засыпаемое песком. Отчего бы это? Наверное, от того, что Тимофеев говорил правду, а Сергей всегда уважал тех, кто не боялся сказать правду в глаза, даже лучшему другу. Он тоже сказал бы так, если бы знал радиотехнику, как Тимофеев, а Тимофеев, вроде него, плелся бы в хвосте. «И все-таки… все-таки обидно. Паникер!»

После собрания Сергей вышел на улицу. Из окон Ленинской комнаты косо падали на утрамбованную солдатскими сапогами землю желтые пучки света. Пересекая эти пучки, Сергей удалился в глубь казарменного двора и лег под развесистой липой. Липа тихо шелестела. Сквозь неспокойную листву мельтешили звезды, пахло луговой ромашкой. До отбоя Сергею хотелось побыть в одиночестве, обдумать все