Песнь ветра - Константин Гуляев

преисполнился важности, как только понял, чего от него ждут. Степенно стянув покрывало с ящика, егерь без лишних колебаний взял отгрызенную ногу и деловито полез ковырять пальцами в драной человеческой плоти. Не обращая внимания на отшатнувшихся клириков, он сосредоточенно осмотрел, обнюхал и обмусолил что велено. Затем поскреб в затылке и небрежно кинул ногу обратно в ящик.

– Это не зубы, вашество.

– Как не зубы?! – вскинулся библиотекарь. – А что?

– А что угодно. Кайло, колун, цеп – а скорей вам, вашество, надобно военного звать. Нога перебита, а не отгрызена. И били, то есть перебивали, долго.

– Точно не зубы? – епископ настолько ясно представил, как кайлом отшибают ногу у живого человека, что зубы его непроизвольно сжались.

– Да точно, вашество, видите, – пан снова схватил ногу и принялся вертеть так, чтобы всем было видно, – бороздки тут должны быть, бороздки… и от волчьих, и от медвежьих бороздки бывают, а тут нет ни рожна… опять же мясо не разодрано, а… как это… длинненькие такие свисать должны… лохмотьюшки такие… вот здеся… вот жила, видите? Свисать должна…

– Благодарим вас… пан Волек, – чуть побледневший отец-комендант, стрельнув быстрым взглядом на епископа, прервал егеря отторгающим жестом. Пан Волек, в этот момент оттянувший кожу ноги особо далеко, вдруг сник, аккуратно положил конечность в ящик и снова подавленно застыл в ожидании следующих указаний.

– Благодарю, пан Волек, – кивнул епископ. – Вы очень нам помогли.

После ухода егеря все силы прихода были брошены на поиски сведений о лекарском ботинке. Но поиск успехом не увенчался. Зато на следующий день у ворот замка обнаружился новый ящик, неотличимый от вчерашнего. Разогнав безмозглых слепых олухов, которые вообще-то были зрячими нищими, специально посаженными у ворот для обнаружения посыльного, ризничий принес новый ящик в сакристию. Скрипя зубами от бессильной ярости, он послал за столяром, епископом и остальными участниками трагедии, медленно превращающейся в фарс. Скоро можно будет не посылать в лес за дровами, дрова исправно и ежедневно сами будут появляться у замковых ворот. Но этого он не узнает, так как его ушлют в самый дальний и глухой монастырь за нерасторопность при исполнении служебных обязанностей. Завтра он посадит у дверей пана егеря с кучей собак, авось тот поймает злого шутника с большей вероятностью.

Первым в сакристию вошел отец-комендант и сообщил, что его преосвященство отбыл в Гейльсберг, свою епископскую резиденцию. Он собирался поискать интересующие их сведения в более обширных источниках. У ризничего немного отлегло от сердца: стало быть, его не ушлют в монастырь прямо сегодня.

В ящике, как и предполагалось, обнаружилась очередная нога, на сей раз левая. В остальном она мало отличалась от предыдущей.

– Утром чтобы все стояли у ворот, все, кто есть! – велел отец-комендант, впервые в жизни, похоже, повысив голос. – Проследи за этим, брат.

Ризничий склонился в почтительном поклоне. Может и вовсе не ушлют? Завтрашний день покажет.

На следующий день под вечер к замку подкатила карета епископа. Пан Лещинский степенно спустился на бренную землю и направился было в свои покои отдохнуть с дороги, но необычное безлюдье во дворе заронило некие сомнения: единственный бестолковый служка, встретивший епископа у замковых ворот, трясся, как осиновый лист.

– В чем дело? – досадливо осведомился его преосвященство, и служка бухнулся ему в ноги. Выл он при этом так нечленораздельно и невообразимо, что епископ отпихнул дурака с дороги и решительно направился в малую сакристию. Что там у них стряслось?! Епископ терялся в догадках. Однако его проводили в сарай, стоящий на отшибе. И, войдя в сарай, епископ понял, почему: давешние ящики должны были уже ощутимо пованивать, но трупного запаха почему-то не ощущалось.

На приснопамятном табурете стоял уже третий ящик, а подле него, на полу, еще два. Понятно.

– Я так вижу, что вы всем гарнизоном не можете отловить местного пройдоху, который делает из нас идиотов? – ледяным тоном осведомился епископ. Присутствующие в количестве шести священнослужителей все как один распростерлись ниц и смиренно ждали кары. – Что за цирк вы тут устроили?!

Присутствующие не пошевельнулись. Изумленный епископ подошел к ящику и смахнул на пол крышку. В ящике лежала рука. Правая. С таким же измочаленным концом. Отодранная от туловища рука с перстнем епископа на среднем пальце.

Его преосвященство сглотнул комок, подкативший к горлу, и медленно взял изувеченную конечность левой рукой. Приставил к правой, затрясшейся, как в лихорадке. Руки были неотличимы: тот же шрам на указательном пальце, те же узловатые суставы, та же пергаментная кожа.

Он очнулся на полу. Лоб его покрывала мокрая тряпка, а вокруг суетились священнослужители. Отец-комендант стоял перед ним на коленях и держал миску с водой. Лицо его было мертвым и серым, как мостовая.

– Это демоны, ваше преосвященство… – залепетал он, заикаясь и всхлипывая. – Демоны… мы все стояли у ворот, но ящик… ящик появился сам по себе, никто его не приносил…

Епископ закрыл глаза. Демоны. Вероятно, весьма вероятно. Он только сейчас заметил, что судорожно сжимает левой рукой правую. Не отгрызенную, а живую правую руку, еще пока свою. Но уже саднящую в том месте, где заканчивалась та рука, из ящика. Кайлом или колуном ее отмаксали? Матерь Божия, сохрани и помилуй, что ж это творится… За что…

Он с кряхтением сел и смахнул нелепую тряпку со лба. Спокойно. Нечистая сила, вернее, противодействие ей – его прямая обязанность. Еще посмотрим, кто тут кого сведет с ума.

Он потребовал нож и жестом велел подать ему один из ящиков, стоявших в двух шагах от него. Скинув крышку, епископ, уже не смущаясь, достал ногу, повертел в руке, примеряя, как она должна расти. Тоже правая. Так. Лекарский ботинок долой. Теперь долой свою туфлю. Сравниваем. Опять неотличимо. Та-ак. Втыкаем нож, разрезаем. От большого пальца до щиколотки. Рассматриваем. Обычная мертвая плоть, не муляж.

Так.

Отшвырнув изувеченную конечность, епископ требовательно протянул руки вверх. Пятеро кинулись к нему, чтоб помочь подняться и отвести в покои. Ему нужно было подумать. Что за неотличимый двойник объявился в их землях, откуда он взялся? И что вообще означают эти посылки?

Через четверть часа Лещинский вызвал отца-настоятеля.

– Скажи-ка, брат мой… Нет ли у святой инквизиции подходящей кандидатуры на четвертование в ближайшие дни?

Отец-комендант оторопел и секунду смотрел в никуда округлившимися глазами.

– Вы шутите, ваше преосвященство? Завидую вашей выдержке. Святая Мария, четвертование… ну конечно!

У Лещинского в глазах мелькнула горькая ирония, и святой отец смутился:

– М-мм… но все же кандидатуры нет, еретиков не четвертуют – кому, как не вам об этом знать. Правда… постойте-ка… колдуна