Большой игрок 1 - Эрли Моури
Кстати, я видел ее. Она вышла жидким облачком жемчужного цвета, и постепенно начала обретать форму человеческого тела.
«Давай, Саш! Ныряй!» — Весериус указал на тело, лежавшее под качавшейся люстрой. — «Давай, давай! Дорого каждое мгновенье!»
«Чего давай? Как я им стану?» — задался я более чем справедливым вопросом.
Если для магистра подобные игры были делом привычным, то мне откуда знать, что от меня требуется и как реализовать эти потусторонние технологии.
«Смелей, красавчик! Ты мне уже нравишься!» — услышал я приятный женский голос. Хотя он был беззвучный и существовал лишь в моем сознании, мне показалось, что в нем есть едва заметная хрипотца, придающая ему особый шарм.
Я повернулся и увидел лицо красивой брюнетки, проступившее из свечения рядом со мной. Она появилась и тут же исчезла.
«Как это сделать⁈», — взволнованно спросил я.
«Просто! Нет ничего проще! Ручонки сложи лодочкой — это почему-то помогает», — для наглядности, маг сам сложил ладони лодочной прямо перед собой. — И как бы ныряй в это тело. Представь, что это не тело, а вода. Омут! Ты прыгаешь в омут, и самое сложное, это будет вдохнуть уже там, типа как под водой! Ныряй, тело схватит тебя — я помогу'.
Из коридора снова раздался чей-то топот. Похоже полная женщина, которую Весериус назвал «бля*иной Марфой», снова спешила сюда. Мне стоило поторопиться. Кто знает, как помешает ее появление нашим планам. Я сложил ладони лодочкой и навис над телом Рублева. В мыслях мелькнуло: а что будет с Марфой, когда труп на ее глазах оживет. В этой вовсе невеселой ситуации меня чуть не пробрал смех, когда я представил силу ее обалдения.
Я нырнул в тело суицидника, как советовал магистр — нырнул как в омут. Омут, в самом деле: тьма и холод встретили меня. Еще тяжесть. Точно это тело было сделано не из плоти, живой минуту назад, а из сырой, могильной земли. Весериус был рядом. Не знаю, что он делал, но я чувствовал его влияние, какую-то помощь. Наверное, воздействовал на меня магией.
«Почувствуй тело! Со всех сил прочувствуй! Представь, это просто костюмчик! Сейчас он станет полностью твоим! И смелее! Я рядом! — увещевал его беззвучный, но требовательный голос. — Вдыхай! Вдыхай, Саш! Отлично! Сердце пошло!»
Я вдохнул. Не знаю почему, но первый вдох делать было на самом деле страшно. Не пропадало ощущение, что я в холодном омуте, и стоит по глупости открыть рот, как в него сразу хлынет черная студеная вода.
Первый вдох дался с натугой, с хрипом. Следующий вышел резче, судорожнее, и сопровождался истерическим воплем Марфы:
— Александр Васильевич! Горе-то какое! Свет небесный! Не покидайте нас, барин! Я же вас с пеленок нянчила! Перун Всемогущий! Да что же это делается!
Я почувствовал ее горячие пальцы, пытавшиеся растянуть петлю на моей шее.
«Эт кстати! Пусть поможет, — шепнул мне Весериус. — Хреново, что Марфушка все видела. Вот теперь объясняй ей, нахрена ты в петлю лез. Мысль такая… Скажи, что… — он замялся, наверное, вертя в уме какую-то нездоровую идею. — Скажи для театра репетировал. Входил в образ, и табурет по неосторожности из-под ног вылетел. Понимаешь, да? Для театра тебе надо войти в образ, прочувствовать, каково быть висельником».
«Как ее по отчеству? Как он к ней вообще обращался?» — отчаянно спросил я, чувствуя сумасшедший бой сердца. Ни хрена себе театр! Маршруткой меня сбило — тоже не очень приятная сценка. Теперь повешенный!
Ощущение, что горло перетянуто и я задыхаюсь не проходило. Руки сами вцепились в петлю, и я что было сил потянул ее, хотя это было лишним — Марфуша и без того дала свободу моему горлу.
«Просто Марфа. Если угодно, Марфа Егоровна, — отозвался магистр. — И не суетись. Спокойно. Прими мысль, что все заеб*сь. Слышишь? Повтори: „Заеб*сь!“. Ну, же, от души!»
— Заеб*сь! Заеб*сь! — прорычал я, выгибаясь, и, поняв, что говорю это вслух, открыл глаза.
Тьма омута смерти тут же взорвалась светом неласковой жизни. Да, в эти первые мгновения очень скверной жизни, которая мне показалась ничем не лучше того, с чем я познакомился за ее гранью. Хотя день угасал за окном, и в столовой горело всего три светильника, их огоньки стали яркими до боли в глазах, боли где-то в сердцевине мозга.
— Зачем же вы с собой это сделали, Александр Васильевич⁈ — скривив рот, едва сдерживая всхлипы, вопросила Марфа Егоровна. — Ну, живы хоть⁈ Живы⁈ — не унималась она, вытягивая из-под меня веревку. — Ради бога нашего, скажите, живы⁈
— Да, жив я. Жив, — жадно хватая ртом воздух, хрипло отозвался я. Мозг в голове будто превратился в острые осколки стекла, которые кололи быстрыми безумными мыслями. «Ни хрена себе приключение! Вот это я встрял! Пятница, тринадцатое! Я умер! И я жив! И хрен его знает, что будет дальше! Нет, это просто полный пи*дец! Съездил к Ольге в гости! А ведь такие чудесные планы были на эту ночь!»
— Это вы из-за нее? Из-за вашей ненаглядной? — служанка поспешила к дивану, зачем-то схватила подушку.
— А? Ненаглядной? — в недоумении я распахнул глаза еще шире. О ком она? Она же никак не может знать про Ольгу.
— Из-за вашей Самгиной? — обернувшись, произнесли Марфа.
«Самгина, это которая Настя, сука. Та, что для Рублева была как бы невестой, — подсказал мне Весериус. — Говори, мол, какая на хер Самгина! Для театра старался! И Марфа, если что, твоя служанка. Дочка еще у нее есть. Ты ей нравишься».
— Какая нахрен Самгина⁈ Это все, Марфушка, ради искусства! Ради него в петлю полез! — отозвался я, чувствуя, как бой сердца постепенно стихает. Лишь бы оно снова не остановилось — еще раз умирать не хотелось.
— Как «ради ис… кусс… тва?..» — светло-карие глаза Марфы Егоровны дважды мигнули, она наклонилась, чтобы положить подушку мне под голову.
— Так! — ответил я, стиснув кулаки от напряжения, переполнявшего меня. — Для ебан*го театра. Сценка там такая, где надо повеситься. Я же артист или кто? Артист я, вот разыгрывал, чтобы натурально вышло.
