Кровавое приданое - С. Т. Гибсон

и ведра для воды. На ковре валялись крошечные флакончики с маслами и духами – такие же, пожалуй, стояли бы в спальне королевы.

– Это для меня? – тихо спросила я. Мой голос дрожал, ноги ныли после долгой дороги и каждая жилка звенела от боли, медленно умирая и преображаясь для новой жизни. Моя жажда крови утихла, я едва держалась на ногах. Эта ночь уже казалась мне смутным исступленным сном.

– Конечно, – ответил ты мягко. – Ты всего этого заслуживаешь. Я наберу тебе воды.

Я сидела в изумлении, а ты наполнял ванну ведрами то горячей, то холодной воды, пока не добился идеальной температуры. Затем ты поднял меня на ноги и начал ловко расшнуровывать мое верхнее платье.

Я сдавленно вскрикнула и отпрянула. До этого я была послушной и безвольной, будто кукла, принимала каждое твое прикосновение, каждый поцелуй. Но тут к горлу подступил страх.

– Не надо, – закричала я. – Я не хочу… Меня еще никто не видел. Вот так.

Ты нахмурил лоб, может быть, от беспокойства, а может, от недоумения и раздражения, но все равно осторожно убрал руки от моей одежды.

– Я никогда не подниму на тебя руки, Констанца, – сказал ты тихо. – Никогда – ни в гневе, ни от вожделения.

Я кивнула, с трудом сглотнув.

– Спасибо. И за это, и за то, что помог справиться с этими чудовищами.

– Если бы ты попросила, я бы каждый день предоставлял по дюжине людей, чтобы накормить тебя. Я бы отыскал каждого мужчину, женщину и ребенка, которые хоть раз были грубы с тобой, и пригнал бы их к тебе на четвереньках, держа на коротком поводке.

– Спасибо, – ответила я тихо, будто молилась.

– Мне тебя оставить?

– Нет, – сказала я, сжав твою руку. – Останься. Пожалуйста. Просто… дай мне минутку.

Ты кивнул и быстро поклонился в пояс, а затем вежливо отвернулся, когда я расшнуровала и сняла платье. Одежда отяжелела от страданий и засохшей крови, и я отбрасывала ее в угол, один кусок ткани за другим. Я больше не хотела их видеть.

Затем я опустила дрожащую босую ногу в ванну, погрузилась в теплые, восхитительные объятия воды. Через несколько мгновений она из прозрачной превратилась в ярко-розовую, а затем покраснела, как ягоды боярышника, скрывая мою наготу. Вода обожгла мои открытые раны, но они уже заживали – быстрее, чем им было положено.

– Уже можно смотреть, – сказала я.

Ты опустился рядом со мной на колени и поднес к губам мое запястье.

– Все так же прекрасна, – сказал ты.

Ты купал меня, будто я была твоей дочерью, смывал кровь с моих волос. Я вся пропиталась запахом агонии моих обидчиков и терпеливо ждала, пока ты вычешешь из волос каждую колючку.

– Откинь голову назад.

Я сделала, как ты и приказал, и по волосам потекла вода. В то время я всегда слушалась твоих приказов.

До этого я не видела ванны изящнее грубо отесанного деревянного корыта. Блестящая латунь холодила кожу. Я закрыла глаза и отпустила себя, потерялась в нежных прикосновениях твоих рук и тупой пульсирующей боли, покидающей тело. Мне казалось, что я парю над своим телом, наблюдаю, как ты водишь по моим волосам длинными ногтями. Меня так и тянуло ускользнуть навсегда.

– Вернись ко мне, Констанца, – сказал ты, повернув к себе мой подбородок. – Останься здесь.

Ты с уже привычной настойчивостью целовал меня в губы, пока я не растаяла под твоими прикосновениями и не приоткрыла их. Когда я, внезапно осмелев, заключила тебя в объятия, вода потекла с меня ручьями. Ты провел руками по моей гладкой коже и издал звук, похожий на всхлип агонии. И тогда я поняла, что ради этих крошечных моментов твоей слабости я дойду до самого ада и обратно. В конце концов, что может быть прекраснее, чем изнывающий от желания монстр?

– Давай оботрем тебя, пока ты не простыла, – прошептал ты, хотя сам все еще тянулся ко мне для поцелуя. Ты прошелся губами по линии моего подбородка, по изгибу шеи.

Я все еще неловко сидела в ванне, когда ты достал тяжелый домашний халат, поднял его и повернул голову. Я встала и дала себя укутать, выжать воду из моих волос, один драгоценный дюйм за другим. Окровавленное платье мы оставили на полу. С той ночи я его ни разу не видела. Я часто гадала, не сжег ли ты его вместе с последними крупицами данного мне родителями имени. Как бы там ни было, ты заключил меня в объятия, прижал к себе так крепко, будто я могла исчезнуть, не сделай ты этого.

– Пойдем к тебе в комнату, – сказала я, сжимая под пальцами твою одежду. Просить о таком было неприлично, но ты и сам одним махом нарушил очень много запретов из моей прошлой жизни. Какие слова можно было назвать опрометчивыми после грехов, которые мы с тобой уже совершили?

– Я приготовил твои собственные покои, – мягко ответил ты, как всегда, величавый, вышагивающий по тобой же подготовленной сцене, без запинки произнося свои реплики.

При мысли о даже одном мгновении ночи, проведенном без тебя, по моим щекам потекли слезы. Тишина казалась мне крадущейся ко мне болезнью, и она заражала мой мозг образами ужасов, которые я пережила этой ночью. Я не хотела снова видеть обугленное лицо отца, вспоминать крики налетчиков. Я хотела лишь покоя.

– Я не хочу оставаться одна. Прошу тебя.

Ты кивнул, распахивая передо мной дверь.

– Чего бы ни пожелала моя жена, будет ей даровано. Пусть между нами не будет секретов, Констанца. Не будет стен.

Я не помню в подробностях, какой была твоя комната в ту, первую ночь, лишь мягкие очертания абсолютной тьмы, тяжелого дамаска и резного дерева, манящие меня к себе. Тогда они напоминали мне утробу матери, мягкую и полную тепла. Теперь я помню только могилу, в которой мы проводили ночи нашей нежизни.

Ты дал мне ночную рубашку из тонкого мягкого льна и принял меня в свою постель. Я прижалась к тебе всем телом – в доме стояла мертвая тишина, которую прерывало лишь мое дыхание и медленное, ровное биение твоего сердца. Слишком медленное, будто ты просто изображал процесс, в котором твое тело уже давно не нуждалось. Я все никак не могла подобраться к тебе достаточно близко, чтобы стряхнуть со своей кожи оцепенение. Мне нужны были прикосновения, нужны были объятия, в которых я почувствую себя настоящей. Я боялась, что разум соскользнет в ужасные воспоминания о моей сожженной заживо семье. Или, что пугало меня еще больше, в непроглядное, пустое ничто.