Жмурки - Татьяна Зимина

это значит, сделай всё сам. И только ПОТОМ вызови уборщиков.

Один из говоривших пошел дальше, и мыш перестал обращать на него внимание.

Но остался второй.

Что-то негромко бормоча себе под нос, он размахивал руками — словно спорил с невидимым собеседником, переминался с ноги на ногу, а потом вообще принялся бегать по коридору — туда сюда, туда сюда…

И всё время смотрел на дверь — словно та была последним, что он хотел увидеть в этой жизни.

Отцепившись от портьеры, Терентий скользнул в соседнюю комнату, к вентиляционной отдушине.

Маше к этому времени удалось освободиться, и ожидая Терентия, девочка стояла рядом со столом, листая какую-то книгу.

На самом деле, это была тетрадь — толстая, в кожаном переплёте. Она принадлежала Очкастому, Маша явственно ощущала исходящий от тетради тлетворный запах.

Но любопытство пересилило. А вдруг это дневник? — Маша знала, что в дневники люди записывают всякое, что не должны знать другие люди…

Логики в этом, по мнению девочки, не было: зачем писать, если не хочешь, чтобы узнали?.. Но взрослые частенько пренебрегают такой важной вещью, как логика.

Поэтому Маша открыла тетрадь. И не ошиблась.

Хотя почерк у Очкастого был ещё хуже, чем у неё, и буквы в стиснутых строчках словно бы играли в догонялки, она заметила знакомое имя: Шаман.

Повинуясь интуиции, девочка решительно сунула тетрадь за пазуху. А потом повернулась к двери…

В этот момент в комнату влетел мыш.

— Стой! — Терентий изо всех сил вцепился Маше в волосы, стараясь её не пустить.

— Эй, ты чего?.. — Маша попыталась смахнуть мыша. Тот увернулся, а потом завис перед Машиным лицом.

— Туда нельзя. Там… очень плохо, — он не мог объяснить, что происходит, просто чувствовал: от того типа, за дверью, исходит острая волна опасности. Маше ни в коем случае нельзя с ним встречаться.

— И что мне делать? — девочка замерла, боясь пошевелиться.

Терентия она знала, как разумного и трезвомыслящего мыша. Вряд ли бы он стал разводить панику на пустом месте.

К тому же, она САМА попросила его последить за коридором.

А вдруг там Шаман?..

Пяткам сделалось жарко, нос вспотел.

Если бы девочку спросили: почему она боится пацана в кепке больше, чем взрослого дядьку, она бы затруднилась ответить.

Но это была правда. Стопроцентов.

— Вылазь в окно, — подсказал мыш.

Маша подбежала к подоконнику, и навалившись на него, посмотрела вниз.

— Третий этаж, — с сомнением сказала она.

Про этажи Терентий не понимал. Но твёрдо усвоил одно: бежать надо как можно скорее.

— Тот, снаружи, хочет тебя убить, — сказал мыш, усевшись на оконный шпингалет.

— Да ну, — сначала Маша даже не поверила. — Так не бывает. Нет, правда… Мы же не в кино, или ещё где.

А я — не длинноногая блондинка по имени Эсмеральда, — с горечью подумала Маша.

Уж она бы запросто распахнула окно и спрыгнула вниз, растопырив юбку, как парашют.

А мне всего восемь, я маленькая девочка, и очень, очень боюсь высоты…

То, что ей не почти девять, а всего восемь, Маша вспоминала довольно редко. Точнее, ещё ни разу — с тех пор, как семь месяцев назад у неё был день рождения.

С того самого дня она привыкла думать о себе, как «почти девять», а ещё в прошлый день рождения — как «почти восемь», и так далее, в глубь времён.

В эту минуту она с удовольствием побыла бы маленькой восьмилетней девочкой.

Но похоже, именно сейчас это и невозможно.

Осторожно надавив на шпингалет, Маша открыла окно и взобралась на подоконник.

Расстояние меж прутьев решетки было широким — она так и думала, что протиснется, только уши слегка ободрала, и комбинезон зацепился, теперь на плече дырка.

Встав на узкий каменный карниз и держась за решетку, она посмотрела вниз.

Голова закружилась, в животе затрепыхались противные бабочки со скользкими крылышками, перед глазами вспыхнули яркие точки…

Ладошка вспотела, и почти соскользнула с холодного металлического прута, но порыв ветра, ударив Машу в лицо, словно это был и не ветер, а большое влажное полотенце, помог прийти в себя.

И сразу обнаружился выход: всю стену, до самой крыши, покрывал плющ.

Это была внутренняя часть стены, которая выходила во двор. Плющ рос на ней с незапамятных времён, он имел толстые, похожие на канаты в спортзале, стволы, покрытые багряными, чуть колючими листьями.

Канаты! — при этой мысли Маша приободрилась.

В школьном спортзале она очень любила лазать по канату. Подниматься высоко-о-о, под самый потолок, и оттуда смотреть вниз.

Сверху спортзал был совсем другим. Более интересным.

И странное дело: тогда она не боялась высоты. Наоборот, Маша гордилась тем, что умеет взбираться по канату, одна-единственная из всех девочек, да-да-да, её физрук в детдоме научил.

Сделав крошечный шажок, цепляясь за решетку — очень трудно было разжать пальцы — Маша вытянула руку и сжала толстую шершавую ветку.

Постояла, прикрыв глаза — надо было перетерпеть дрожь в коленках, а потом ещё подавить желание пописать…

Ну что за организм! — разозлилась Маша. — Подводит в самые ответственные моменты жизни.

Гномик-гномик, я писать не хочу… — пробормотала она детскую считалку, которой её научила Юлька, лучшая подружка из детдома.

Уж Юлька ТОЧНО не испугалась бы спуститься по плющу с третьего этажа, — подумала Маша. — Да она и с пятого бы спустилась, а потом задирала бы нос целую неделю.

Злость накатила с новой силой, и Маша наконец-то отпустила решетку.

Мир опрокинулся куда-то вбок, звёздное небо встало вертикально, а стена отдалилась, сделалась зыбкой и ненастоящей.

И тут мыш Терентий вцепился коготками Маше в волосы. Неистово трепеща крылышками, он полетел обратно к стене…

Конечно же, чтобы удержать от падения тяжелую девочку, слабеньких мышиных сил ни за что бы не хватило. Но вот хорошенько дёрнуть за косичку, приводя в чувство — получилось.

Маша судорожно вцепилась в плющ и потрясла головой, чтобы прочистить мозги.

И в этот момент в комнате хлопнула дверь.

Окно! — сразу подумала Маша. — Я так и оставила его открытым.

Ситуация была опасной настолько, что Маша забыла обо всём на свете. Страх перед высотой просто вылетел, испарился из головы.

Прыгнув изо всех сил, девочка крепко вцепилась в плющ обеими руками.

Она повисла, запуталась в его ветвях, стараясь прижаться к стене КАК МОЖНО БЛИЖЕ.

А потом зажмурилась, и вновь стала шептать про себя спасительную мантру: я дерево… Я сирень…

Сообразив, что сирень в данной ситуации не слишком уместна, она скорректировала послание к Вселенной:

— Я дерево… Я плющ…

Окно скрипнуло, открываясь во всю ширь, и в проёме показалась тёмная голова.

Вместе с ней пришел запах гнилого апельсина, и Маша беззвучно выдохнула.

Это Очкастый. Не Шаман.

— Сбежала, — пробормотал Очкастый, и высунулся ещё дальше — чтобы посмотреть вниз, на проходящую под стеной дорожку.

Было темно, и дорожку лишь чуть-чуть освещал льющийся из окон свет. Но кажется, никакого разбитого изломанного тела на ней не лежало…

— Но всё-таки не мешает проверить… — если бы Маша была старше, она бы почувствовала в голосе Очкастого просто ОГРОМНОЕ облегчение.

Ему не хотелось убивать девочку.

Такой ценный экземпляр заслуживал того, чтобы его хорошенько изучить.

Захлопнув окно, Платон Федорович тщательно закрыл оба шпингалета и задёрнул шторы.

Если он скажет Тому человеку, что опять упустил девчонку — будут проблемы.

В этом случае его самого отправят в комнату с телевизором, чего Платон Фёдорович очень не любил — хотя никогда в жизни не признался бы в этом Шаману.

После телевизора он всегда чувствовал некоторое отупение. Забывал о своих программах исследований, о своих мечтах…

Ещё в институте он привык вести подробные записи. Привычка эта пригодилась и здесь: возвращаясь после промывки мозгов, Платон Федорович перечитывал толстую кожаную тетрадь, в которой были расписаны все эксперименты, а также его рассуждения насчёт самого Шамана, его способностей и планов на будущее…

Только тетради и мог доверить Платон Федорович свои мысли по поводу ТОГО человека. Ибо признаться в том, что именно ОН является самым перспективным объектом — не мог даже себе…

Тем не менее, девчонку нужно найти, — думал