Макс Фрай - Сказки cтарого Вильнюса

– Цок-цок-цок-цок-цок, – сочувственно отвечает моя тень. То есть Лорета.

Я говорю:

– И в то же время, всего того, что есть, мне, получается, толком и не надо. То есть, конечно, если уж оно все равно есть – ладно, пусть будет. Беру. Отнимут – огорчусь. Сколько раз что-то терял, всегда огорчался. Но, знаешь, как-то не всерьез. Глубоко не задевало. Даже когда мама умерла. Может быть, потому что никакой глубины во мне вовсе нет. Вместо глубины у меня голодная черная дыра, алчущая только того, чего быть не может и, следовательно, никогда не будет. И я так занят ее проблемами, что на собственные, знаешь, как-то не остается ни сил, ни внимания. Когда приходит беда, оно даже к лучшему, но в последнее время в жизни моей не сказать чтобы много бед. Сплошные радости, вернее, то, что могло бы стать радостью, если бы я умел ее ощутить. Но нет. Я этак, знаешь, деловито про себя отмечаю – о, сейчас есть веский повод обрадоваться – и все. У меня дыра, у дыры голод, мы заняты, дорогой реальный мир, завари нам чаю, положи в буфет пирожки, а теперь, пожалуйста, закрой дверь с той стороны, оставь нас в покое.

Лорета говорит:

– Ну, например?

И я вздрагиваю, потому что уже привык считать ее своей дополнительной тенью. Глупо с моей стороны, какая же она тень. Высокая, румяная теплокровная девица, просто в длинном черном пальто с капюшоном. Кто угодно такое может надеть.

Я переспрашиваю:

– Что именно – «например»?

Лорета говорит:

– «То, чего быть не может» – это слишком абстрактно. Чего именно ты все-таки хочешь? Ладно, не ты, дыра. Что ей нужно? Вот прямо сейчас? Приведи хоть один пример.

Я отвечаю:

– Да говорю же, абсолютно все, чего не может быть. Без разницы.

Но тут же понимаю, что это не пример. А еще одна абстракция. Лорета – хорошая тень, вон как каблуками цокает, еще и разговор способна поддержать, ни у кого больше такой тени нет. Ради нее следует постараться.

И я говорю:

– Прямо сейчас? Ну, например, вспомнить, что мое детство прошло здесь, в Вильнюсе. Вообще-то у меня и так было очень счастливое детство – если объективно рассматривать факты. Любящие родители, куча игрушек, одних конструкторов пара десятков. Собака Рекс, большая и лохматая. Огромный двор, заросший сиренью и жасмином, где мне разрешали гулять допоздна. И асфальтовые дорожки, чтобы кататься на роликах – они в мое время смешные были, с колесами в два ряда… И холм, чтобы кататься на санках, когда выпадет снег. И мультфильмы по воскресеньям в Доме Офицеров, я за семь, что ли, лет ни единого сеанса не пропустил. И никто меня не обижал – ни дома, ни во дворе, ни позже, в школе. Ну, дрались иногда с другими мальчишками, но это было даже весело. Не драма, а важная составляющая дворовой дружбы. И, кстати о школе, первая учительница у меня была просто чудесная, Вера Викторовна, надо же, до сих пор помню, как ее звали. Да и остальные учителя – грех жаловаться. Повезло. Ну, то есть, практически идеальное детство, как в скучной книжке для младшего школьного возраста, понимаешь? И, по идее, я должен часто с наслаждением его вспоминать. Испытывать радость и благодарность. Но я, честно говоря, вообще ни хрена в связи с этим не испытываю, только теоретически понимаю, что все было очень хорошо. Зато иду вот сейчас с тобой по Вильнюсу, по улице Святого Иоанна, и люто тоскую от того, что мое детство прошло не здесь. И я, хоть убей, не вспомню, как бежал по Швенто Йоно наперегонки с мальчишками из класса, упал, споткнувшись, разбил коленку, но штаны не порвал, а это главное. А потом мы купили мороженое, две порции на троих, на больше денег не хватило, делили его на ходу, я у каждого по очереди откусывал и съел, в итоге, больше всех. А когда вернулся домой, бабушка жарила рыбу, запах стоял на весь двор, и я залез к ней в кухню прямо через окно, потому что квартира была на первом этаже, и какой смысл входить через дверь, если окно открыто… Ничего подобного я, конечно, не вспомню, хоть лоб об тротуар расшиби. Потому что – не было. И уже никогда не будет. Поселиться здесь и жить, сколько пожелаю – это я, конечно, могу. Теоретически. Но вырасти на этих улицах – нет, невозможно, потому что я уже вырос в другом городе, на других улицах, что сделано, то сделано, проехали. И учти, при этом я вовсе не думаю, будто провести детство в Вильнюсе – это что-то особенное. Наоборот, совершенно точно знаю, что нет. Ну, то есть все зависит от семьи – любят ли друг друга, о чем разговаривают по вечерам, что тебе разрешают, а что запрещают. Чему учат, какие рассказывают сказки и покупают игрушки. И от того, что у тебя за двор. И в какую школу отдадут, и как сложится с одноклассниками. В сумме вполне может получиться что-то особенное, но это верно для любого города, Вильнюс тут не при чем. Понимаешь?

Лорета говорит:

– Конечно, понимаю. Продолжай.

Такая хорошая. Лучшее, что я мог бы сделать сейчас – это взять да и влюбиться в Лорету, не сходя с места. Прекрасно провел бы несколько ближайших месяцев, причем совершенно вне зависимости от исхода дела, даже самая безнадежная страсть по сравнению с моим вечным неутолимым голодом по несбывшемуся – санаторный режим. Но дыра во мне услужливо подсказывает: влюбиться в Лорету – это было бы слишком просто. Давай лучше, – вкрадчиво предлагает дыра, – теперь ты будешь тосковать еще и оттого, что эта прекрасная тень в длинном черном пальто с капюшоном, никогда не была твоей сестренкой, и ни за что ею не станет, даже если очень захочет. Потому что она уже родилась в другой семье и давным-давно выросла, а этого, сам знаешь, не изменить.

Но об этом я Лорете, конечно, не скажу ни слова. А просто продолжу с того места, где остановился:

– То есть, теоретически, я прекрасно понимаю, что вырасти именно здесь – не бог весть какая удача. Но это не имеет значения, потому что черная дыра во мне ноет, зудит и скрежещет зубами от голода. Подавай ей детство, проведенное в Вильнюсе, и точка. Причем только потому, что это невозможно. Точно так же она будет ныть и зудеть от невозможности провести детство в Лондоне, Пекине или Тбилиси. Или в Анно. Это, знаешь, такой городок во Франции. В Провансе. Я и был-то там проездом, пересаживался с поезда на автобус, потом пялился в окно – все две минуты, пока мы по Анно ехали. Городок как городок, крошечный, захолустный, красивый, конечно, в Провансе других не бывает. Но ничего из ряда вон выходящего. И какой же лютый голод меня там грыз при мысли, что я никогда не бегал босиком по этим полынным обочинам, размахивая ивовым прутом, с лакричной тянучкой за щекой. Хотя, казалось бы, невелико удовольствие. А теперь тут, в Вильнюсе, то же самое – вынь да подай мне здешнее детство. И везде так. Вот тебе мое «например».

Лорета говорит:

– А вот и Фонарщик.

От неожиданности я останавливаюсь и переспрашиваю:

– Кто?

– Фонарщик, – повторяет Лорета.

– Где?

– Здесь.

Я стою, верчу головой, не могу понять, куда именно следует смотреть. Что за Фонарщик? Где он?

Наконец до меня доходит, что Лорета имеет в виду уличную скульптуру. Высокий узкий постамент, на постаменте обломок лестницы, по лестнице взбирается мелкий лысый мужик в балахоне до колен. Руки воздел к небу, пальцы растопырил, однако никакого фонаря при нем нет.

Я спрашиваю:

– Почему – «Фонарщик»?

Лорета говорит:

– Ну как это – почему? Да хотя бы потому что всего две сотни лет назад не было в городе профессии важнее. Пока не появились фонарщики, Вильна по вечерам становилась темной, неприглядной, страшной, как сон совестливого убийцы, а по улицам скитались тонкие, дрожащие тени с фонарями в руках – горожанам было предписано всюду таскать их за собой. И не дай бог выйти вечером на улицу без фонаря! Штрафовали за это люто. А потом в городе поставили фонарные столбы, наняли фонарщиков, чтобы зажигали свет после заката, следили за ним всю ночь, подливали масла, подкручивали фитили, гасили под утро. И жизнь стала понемногу налаживаться. Уже, считай, практически наладилась. Кому и ставить памятник в самом сердце Старого города, если не фонарщику.

Я говорю:

– Да погоди ты. Фонарщики круты, кто же спорит. И памятники им пусть хоть на каждом углу ставят, я не против. Но из чего следует, что этот дядя – именно фонарщик? Где его фонарь?

Лорета говорит:

– Фонарь у него, надо понимать, невидимый. Несуществующий. Совершенно невозможный, несбыточный фонарь. Наверное, специально для того, чтобы ты его захотел.

Она смеется, а я, и правда, уже хочу, чтобы у этого Фонарщика был фонарь. Хочу – не то слово. Отсутствие фонаря причиняет мне почти физическое страдание.

Я спрашиваю:

– Слушай, неужели до сих пор никто ни разу не пытался всучить ему фонарь? По-моему, на руку как раз прицепится. И залезть туда – раз плюнуть.