Лисы и Волки - Лиза Белоусова

вдоль коридора, внимательно глядя в стекла. Возле второго лестничного пролета находился единственный кабинет, где горел свет. Я с ноги распахнул дверь, и в лицо пахнуло книжной пылью.

Изенгрин устроился за учительским столом, пролистывая блокнот в отвратительной грязно-серой обложке.

Едва понимая, что творю, я достал из портфеля рисунок в рамке и, сжав руки в кулаки, медленно направился в сторону Изенгрина, игнорирующего все вокруг себя. Заметили меня только его одноклассники – рыжий парень в модных квадратных очках и высокая мускулистая девушка с косой и подведенными карандашом раскосыми глазами.

Парень наклонился к ней и что-то спросил. Та пожала плечами, не сводя с меня настороженно-любопытного взгляда. Ее друг, рядом с ней напоминающий воробья, присевшего под крылом у сокола, смотрел прямо, вскинув бровь.

Прозвищ их я не помнил, но, кажется, у рыжего что-то связано с мозгом, а у девушки – с джунглями. В любом случае, они должны были быть довольно говорящими: очкарик хоть и выглядел модно, явно был задротом по учебе и компьютерным играм, судя по книжке с рисунком атома и торчащей из черной сумки PSP. Девушка же – волчица, как приговор. С лисами она бы не прижилась.

К горлу подкатывала тошнота. Рисунок пропитался энергией Хель.

Если бы не Изенгрин, я бы не чувствовал себя так паршиво.

Не успел я додумать мысль, как смачно врезал по лицу волку, так и не удосужившемуся оторваться от своего чтива. Послышался треск стекла, противный скользящий звук. Кресло по инерции отъехало в сторону.

– Какая же ты скотина! – зарычал я.

На стекле, разошедшемся паутиной, остались алые кровяные разводы. Запахло металлом. Изенгрин прижимал ладонь ко рту и носу, и сквозь его длинные пальцы текла кровь, густая, почти черная.

Он медленно провел по лицу: царапины уже затянулись. Если я и сломал ему нос, кость срослась. Мгновенно. У меня тоже есть регенерация, но далекая от его – упади он с шестого этажа, уже через пару секунд пошел бы дальше, а я бы умер, не успев исцелиться.

Спокойно, чуть ли не равнодушно, он попросил своих одноклассников:

– Брейн, Багира, выйдите, пожалуйста. Солейль хочет со мной поговорить.

Одного удара мне было мало.

Я не обернулся, чтобы посмотреть, выполнили ли волки приказ своего старосты. Ножки стульев проехались по полу, чужие шаги ознаменовали, что лишних людей больше нет.

– И проследите, чтобы никто не заходил, пока не прозвенит звонок, – добавил Изенгрин.

Стоило двери захлопнуться, он выпрямился, в последний раз вытер лицо, откинулся на спинку кресла и смерил меня осуждающим взглядом:

– Ты в своем уме, Солейль? Что ты себе позволяешь при простых людях? Если бы они поняли, что я не пострадал…

– Мне очень жаль, что ты не пострадал, – прошипел я и замахнулся на него снова, ведомый цунами эмоций, но повторить свой «подвиг» не сумел – мое запястье грубо перехватили. Кость хрустнула. Я лишь прикусил губу до крови, а в следующий момент оказался прижат к столу за волосы. – Воу-воу-воу, осторожнее, – зло ухмыльнулся я. – Если что-то случится с головой, я больше не встану и не смогу оказать тебе поддержку.

– Восхитительную поддержку, судя по произошедшему только что инциденту, – отчеканил Изенгрин, стискивая мои запястья еще сильнее. Я взвизгнул – кость еще не срослась. Впрочем, и в ней было свое преимущество – она отрезвила, и буря внутри грудной клетки кое-как улеглась.

– Не нужно было посылать меня к этой стерве.

– Тебе следует быть сдержаннее, Солейль. Если ты причинил ей вред…

– О, да не пекись ты так. Она того не стоит.

Он приложил меня лбом об стол.

– Я задал вопрос.

– С ней все нормально, – прохрипел я, отчаянно моргая, отгоняя звон в ушах и пятна в зрачках. К счастью, сотрясение мозга у меня быстро проходит. – Если не считать пары выдернутых прядей.

– Что произошло?

Сталь в голосе.

– Она нахамила, я капельку ее проучил. Без травм.

– И то хорошо, – вздохнул волк, и я было расслабился. Но рано. Он еще не успокоился – схватив меня за шиворот, поставил на ноги и толкнул к креслу, где ранее сидел сам. Копчик столкнулся с твердым подлокотником.

– Подробнее, Солейль.

Живот скрутили знакомые спазмы, глотку обожгло желчью. Глаза Изенгрина сияли ярче молний. Слова сами полились изо рта сгустками слизи. Как ни старался задерживать дыхание, не давая звукам вырываться, – тщетно. Волк умел выуживать правду. Позавидовала бы и святая инквизиция.

– Мама убьет тебя за это, – закончил я.

– Мне нет дела до Оленихи, когда ты пускаешь под откос весь план, – безразлично произнес Изенгрин. – Ты хотя бы осознаешь, что натворил? Теперь мало того что ты отвернул ее от меня, так еще и ее мать убедил в том, что ей следует идти к лисам.

– О, не думаю. – Сплюнул в ладонь кровь и выбитый зуб я, ощущая, как на его месте проклевывается новый. – Ее мама выглядит так, будто ей невыносимо свое собственное существование, надо заметить, весьма никчемное. Едва ли она имеет хоть какое-то влияние на нашего котенка. А я… Я лис, так что отвернул ее не от тебя, а от враждебного тебе лагеря. Ты должен быть благодарен.

– Ты играешь роль моего друга. Твой образ она связывает с моим. Теперь завоевать ту малую толику ее уважения, которое мы уже заработали, будет сложнее. Лис впереди не на шаг, а на десяток шагов, и в этом твоя вина.

– Не надо валить все на меня. Ты прекрасно знал, какие у нас отношения и, рассуди по справедливости, ничего этого не произошло бы.

Тяжелая нога опустилась на позвоночник, сминая кости, как металл корежит при автомобильных авариях. Всхлип заклокотал где-то под ребрами.

Перелом позвоночника. Однозначно. Кажется, одна кость торчит наружу, вспоров мышцы и кожу.

– Ты должен контролировать свои действия, – продолжал Изенгрин. – Признай свои ошибки. От тебя сейчас требуется только это.

Договорив, он отошел назад, оставляя меня корчиться на полу. Меня словно мечами пригвоздили к полу, будто дети – бабочку к столу. Осталось только вскрыть брюхо и полюбоваться внутренностями.

Изенгрин не спеша поднял растрескавшуюся рамку, отодрал разбившееся стекло, не обращая внимания на то, как оно режет ему руки, и вытащил рисунок, уже изрядно измятый. Вглядывался в него он придирчиво, с отчетливым инфернальным сиянием глаз. Потолок в классе будто потемнел, словно застланное тучами небо. Тело рефлекторно дернулось. Я больше не кричал – скулил, как собака, проклиная себя за слабость.

– Вижу след Избирателя. На рисунке смазанный отпечаток духа Варвары. Она начинает просыпаться, – и он повторил, словно убеждая себя: – Она просыпается.

И еще долго