Почти полный список наихудших кошмаров - Кристал Сазерленд

в ней и шли на дно. Эстер ощутила приступ паники, той самой, что захлестывает тебя под водой: ты отчаянно рвешься на поверхность, но не знаешь, успеешь ли выбраться раньше, чем со случайным вздохом в легкие хлынет вода.

«Убирайтесь, убирайтесь, убирайтесь», – продолжала вздыхать кукуруза. Или же это говорила иррациональная часть ее мозга. Именно она заставляла Эстер бояться акул в бассейнах, притаившихся за шторкой ванной убийц и внезапного нападения велоцирапторов.

– Мне нужно выбраться отсюда! – воскликнула Эстер. Теперь она уже паниковала по-настоящему и, крутясь на месте, искала глазами выход. Кукуруза шептала, шипела, хватала ее за волосы, тянула за одежду. В стеблях шевелились какие-то существа. Она чувствовала их. Видела оставляемые ими тени. Кукуруза пыталась запереть ее в ловушке, чтобы отдать им на съедение.

В такие моменты большинство людей говорит: «Дыши». В такие моменты большинство людей говорит: «Успокойся». В такие моменты большинство людей говорит: «Пришельцев не существует».

Но Джона Смоллвуд не относился к большинству. Он положил руки на плечи Эстер и сказал:

– Проклятие не делает тебя интересной.

Заявление оказалось настолько необычным, что мгновенно вырвало Эстер из пучины паники.

– Что?

– Ты думаешь, будто проклятие – самое интересное в тебе, но это не так. Оно даже не входит в лучшую пятерку твоих отличительных черт. Твоя боязнь кукурузных полей и пришельцев не делает тебя особенной. Страх каждого человека выглядит одинаково.

– Да как ты смеешь? – с сарказмом заявила Эстер, тяжело дыша. Она окончательно пришла в себя. – Я и есть особенная.

– Неужели ты позволишь М. Найту Шьямалану[34] так с тобой поступить? Это как плакать под песню “Nickleback”. Имей к себе хоть каплю уважения.

Она неуверенно усмехнулась.

– А что входит в лучшую пятерку?

– Пятерку?

– Моих самых интересных отличительных черт.

– Нарциссизм.

– Не может такого быть.

– Предлагаю сделку. Пятую особенность я назову сейчас, а остальные четыре потом, когда у тебя обязательно случится очередная истерика по поводу наших забав.

– Идет.

– Под номером пять – твой цвет волос.

– В клубничном блонде нет ничего интересного.

– А это не клубничный блонд. Они персиковые. У тебя волосы цвета летней орхидеи, – пояснил Джона, после чего пропустил между пальцами прядь тех самых волос.

– По-моему, кто-то перечитал Шекспира.

– Почему бы тебе не рассказать мне историю? Я хочу больше узнать о Джеке Горовице.

– Ладно, – согласилась Эстер. Переведя дыхание, она поведала Джоне Смоллвуду о второй встрече ее дедушки со Смертью.

19

Прекрасный день для пышной свадьбы

Поздним утром 4 октября 1982 года Джек Горовиц – Мужчина, Ставший Смертью – позвонил в дверь Реджинальда Солара и попросил быть шафером на его свадьбе. Редж, к тому времени отец двух сыновей и одной дочери, только взглянул на знакомое рябое лицо человека, стоявшего на пороге его дома – человека, которого, как помнится, он считал мертвым, – как тут же грохнулся в обморок. Когда через полминуты он пришел в себя, Горовиц стоял над ним и обмахивал платком.

– Господи, я уж решил, что напугал вас до смерти. Было бы неловко, если бы мой хозяин пришел по вашу душу, – я сегодня сказался больным. Здравствуйте, лейтенант.

– Ты же мертв, – произнес Редж, глядя на призрак Горовица, казавшийся удивительно живым. Красные шрамы покрывали его изрытое оспинами лицо, кожа выглядела более воспаленной, чем могла быть у призрака. У призраков вообще есть кожа?

– Совсем напротив, – Горовиц протянул ему руку. Реджинальд не принял ее и остался неподвижно лежать на полу.

– Не понимаю. Ты же был убит. Тебя утопили в реке во Вьетнаме.

– О нет. Я действительно провел в воде некоторое время. Те парни крепко меня связали. Долго плавал среди валунов в поисках острого камня, чтобы разрезать им путы.

– Ты… Почему ты здесь?

Горовиц безмятежно улыбнулся.

– Дело в том, что мне требуется свидетель на свадьбе. Шафер, если позволите. А вы первый и – надеюсь, простите мне это признание – единственный человек, кто приходит на ум. У меня не так много друзей, – Горовиц покосился на свою протянутую руку. – Желаете, чтобы наш дальнейший разговор проходил в горизонтальном положении?

Редж с помощью Горовица поднялся на ноги и сказал:

– Шафер? Горовиц, да ты же едва меня знаешь. Мы встречались всего раз, в ночь перед твоей смертью.

– Да, но при этом вы оплакивали меня. Стремились восстановить мою честь. И я, можно сказать, привязался к вам, Реджинальд Солар. А поскольку закон предписывает присутствие на свадьбе свидетеля – того, кто знает меня, – мне бы хотелось, чтобы этим человеком были вы.

– Я считал, что тебя убили по моей вине.

– Увы, меня, как я уже объяснял вам в 1972 году, очень сложно убить.

Редж, разумеется, до сих пор не верил в то, что Горовиц – ученик Смерти, даже несмотря на его удивительное спасение. И все же пригласил его в дом, где они вместе выпили молока, пока Горовиц объяснял, что Смерть тоже может любить. Он в самом деле мгновенно влюбился во вьетнамскую женщину, которая обнаружила его в реке плавающим лицом вниз – он сильно ослабел за те несколько дней попыток освободиться.

– Ты хотел сказать, несколько минут, – поправил его Реджинальд.

– Уверяю вас, лейтенант, несколько дней.

Реджинальд покачал головой и плеснул им еще по стакану молока. Горовиц продолжил рассказ. Мрачному Жнецу не полагалось влюбляться – такое поведение сильно порицалось, объяснял он. На весь срок пребывания в должности Смерти ему даровалась долгая жизнь и освобождение от такого неприятного дела, как смерть, в отличие от его спутника. И это, разумеется, стало причиной некоторых неприятностей в прошлом. Горовиц не мог утверждать наверняка, но ходили слухи, будто «черный мор» 1346–1353 годов стал прямым следствием депрессии Жнеца, вызванной внезапной и неожиданной гибелью его любимого человека: тот был убит в результате несчастного случая, который даже Смерть не мог предупредить. Доведенный до отчаяния, он ходил по улицам Европы на протяжении семи лет; десятки крыс, зараженных бактериями чумной палочки Yersinia pestis, бежали за ним. В состоянии глубокой скорби он прикасался к щекам юных влюбленных, пока те спали, дабы они тоже познали его горе.

Горовиц называл это тяжелое испытание «тыловым кошмаром» – и все же продолжал любить женщину по имени Лан. Любой, кто осмеливался любить, так или иначе рисковал потерять любимого человека, так почему он должен отличаться от них? Едва ли из-за ее смерти он впадет в неистовство, к тому же она красива, молода и здорова, так с чего ей умирать в течение последующих пятидесяти лет? Пока