Ворожей Горин – Зов крови (СИ) - Евгений Юрьевич Ильичев

что она опытнее меня. Не сильнее, а именно опытнее. Что ж, запомним. Может, эта информация ничего не значит, а может, значит многое.

— Вот и ссславнененько, — прошипела змеюка, поняв, что должный эффект достигнут, и вновь обернулась старухой. — Значит так, родимый, — по-деловому продолжила она свою речь, — ты, верно, никак в толк не возьмешь, что да как тут происходит? Я имею в виду твою стремительно катящуюся под откос жизнь.

Я утвердительно закивал головой, боясь произнести хоть слово. А ну как опять вызову гнев этой змеюки подколодной? Трехметровая кобра — последнее, что мне хотелось сейчас видеть. Ну, не то чтобы голая старуха была много лучше, но все же.

— Так и не перебивай тогда старших. Слушай внимательно, Гришенька, и внемли моим словам — они сейчас для тебя самые важные. Весь этот спектакль, — и она обвела комнату взглядом, явно намекая на предшествующий этому разговору полицейский допрос, — устроила тебе я. И свинью вам, — она задорно улыбнулась, — тоже я подложила. Так вот, летит сейчас твоя жизнь под откос, Гришенька. Вот-вот в острог тебя заберут, сошьют тебе дело премерзкое и повесят на твою головушку пару душегубств, к которым ты никоим образом не причастен. За все это можешь именно мне спасибо сказать, — и она тут же поднесла ко рту свой костлявый палец, поскольку я и вправду хотел нахамить: мол, спасибо, подсуропила. Увидев этот жест, говорить я все же поостерегся, а старуха продолжила свою речь. — Умница, быстро учишься. Молчи, раз уж велено молчать! Так вот, как видишь, сломать твою жизнь мне ничего не стоит. Буквально два раза пальцами щелкнуть, — и она изобразила всем известный жест, — и гнить тебе до конца дней своих в казематах государевых. И это еще в лучшем случае.

— А в худшем? — не удержался от вопроса я.

— А в худшем, голубок, ты и до первого острога не доберешься живым. Откроют воронок на пересылке, а там лишь хладный труп твой лежит. Уж поверь, мне это организовать — что плюнуть. А коли так, то давай-ка уж миром договариваться, слишком уж ты мне дорого обходишься.

— Договариваться — это дело, — согласился я. — Чего ж вы сразу-то с договором не пришли? Коль так, я бы вам, бабушка, давно б все подписал.

— Да кто ж знал-то, что именно ты ее украл?

— Да что украл-то? — я, как мог, изобразил недоумение. Решил я карту из ряда «ничего не видел, ничего не брал, ничего не знаю» разыгрывать до самого конца.

— Вроде и ученый ты, даже по нынешним меркам, а все же туп, как пень… — выдохнула старуха. — Я же говорю: силою ты чужою завладел. Можно сказать, незаконно, вперед наследников. И к тому же не будучи родней по крови. Ты хоть понимаешь, какого она теперь качества мне отойдет? Сколько уже убытков я от тебя понесла, окаянный? Она ж теперь твоим поганым мужским семенем изгажена!

— Сила? — уточнил я, тщетно пытаясь припомнить, когда в последний раз чью-либо силу своим семенем поливал.

— Она, родимая. Сила бабки моей, Варвары.

И тут меня отпустило, все вроде проясняться начало. Стало быть, передо мной одна из родственниц покойницы Семеновой. Я, кстати, и голос ее узнал — видимо, это она вчера стояла у регистратуры, пытаясь к почившей родственнице попасть.

— Эх, бабушка, или кто вы там на самом деле, — я покосился на недвижимую медсестру, в чьем обличии эта старуха по белу свету расхаживала, — так ведь чист я перед вами, аки белый лист. Не брал я у вашей покойницы ничего. Я ее лечить пытался — это да, спасти от преждевременной смерти — тоже было дело. Но чтобы красть у нее что-то, тем более зная, что у нее наследники живые имеются… — и я красноречиво покачал головой. — Тут уж увольте.

— Уволю, уволю, — зло процедила бабка. — Уж не сомневайся. Так уволю — мало не покажется. Ты из меня дуру-то не делай. Чай, не щекотиха я тебе какая…

— Кто?

Бабка только глаза закатила.

— Некогда мне тебя учить, тупень лесной! Знаю я, что в тебе сила бабки моей. Вижу уж ее. Наливается она, сосуд в тебе новый признала. Готовится испить тебя до дна.

— Испить сосуд? — не понял я оксюморон.

— Жизнь испить твою. Коли не совладаешь с ней, она тебя выпьет, как водицу студеную, да в навь уйдет навеки. А мне этого ой как не хотелось бы!

— Понятно. То есть вы решили, раз я вашу бабулю в последний путь провожал, то, стало быть, я и силой ее завладел? А ваша бабушка — она кто? Ведьма? Колдунья? Дэвид Копперфильд? И с чего вы решили, что она именно мне ее отдала, а не другим врачам?

— А я тех двоих уже прочла и все об них узнала. Один вообще во время смерти Варвары не присутствовал, а другой да, был там, но силою не овладел. Там еще третий был, но тот вообще малахольный, его я и трогать не стала. А вот о тебе узнала случайно, по всем книгам ты там не присутствовал. Ан нет — любят же люди приврать в доку́ментах. Оттого я и осерчала на них. Сила, она же как — коли ты ее выпил сразу, то поддается. А если упустил момент, то с нею бороться надобно, иначе служить она уже не станет. Сила она тоже, знаешь ли, волю любит. Но после поняла — невиновен ты, так сама Варвара распорядилась. Ну и решила я теперь иначе действовать. Сам отдашь мне ее силу и жив с того останешься. Еще и награжу тебя, коли по-моему сделаешь.

— А если нет? — тут я замялся. — Не то чтобы я прям сплю и вижу, как остаться владельцем этой вашей силы, просто я понятия не имею, как ее, силу эту, правильно отдавать нужно. Мог бы — прямо сейчас отдал бы, честное слово! Да только не чувствую я ничего. Бред вокруг вижу. Много бреда. Что свихнулся — понимаю. Что вы на всю голову прибабахнутая — тоже мне ясно. Но вот как вам подыграть — понятия не имею.

На мои дерзкие слова страшная бабка ни капли не обиделась, хотя я и явно ее провоцировал. Мне вдруг на ум пришла одна мыслишка, которую я решил проверить сразу же, так сказать, не отходя от кассы.

— Сам же видишь, — она указала на полицейских, — опричники по твою душонку пришли уже. Убила тех двоих я, а думают на тебя. Стало быть, обречен ты, Григорий, мне повиноваться.

«Значит, убить она меня сейчас не может, —