Развод. В ловушке Сумеречного Генерала - Алена Питт
— Я не позволяла, — возразила я, но голос звучал слабо, неубедительно, как писк комара.
— Мне всё равно, что ты там позволяла или не позволяла. — Он повернулся к столу, открыл ящик, достал конверт. Бумажный, коричневый, с логотипом компании. — Здесь твой расчёт. Зарплата за этот месяц плюс компенсация за две недели. Забери свои вещи и освободи стол до обеда.
Я смотрела на конверт в его руках, и в голове пульсировала одна мысль: «Всё рушится. Всё, что я строила, — рушится. Работа. Карьера. Будущее. Всё».
— Но у меня проект, — сказала я, цепляясь за последнюю соломинку. — Торговый центр на Ленинградском проспекте. Я веду его с начала года. Я сама подписывала договор с заказчиком.
— Передашь Лене. — Он сунул конверт мне в руки, не глядя, будто скидывал мусор. — Она разберётся. Прощай, Анна.
Я вышла из кабинета, сжимая конверт в руках. Бумага противно хрустела под пальцами, мокрая от пота ладоней. В глазах темнело, ноги подкашивались. Я прошла через опенспейс, чувствуя на себе десятки взглядов — сочувствующих, любопытствующих, злорадных. Кто-то отвёл глаза, сделав вид, что увлечён работой. Кто-то, наоборот, смотрел в открытую, с плохо скрываемым любопытством.
Лена вскочила, подбежала ко мне, схватила за руку:
— Ань, что случилось? Он тебя уволил? За что? Из-за графа?
— Потом, — прошептала я, не глядя на неё. В горле стоял ком, и если бы я сказала хоть слово больше — я бы разрыдалась прямо здесь, перед всеми. — Я всё расскажу потом.
Я подошла к своему столу — старому, обшарпанному, с наклейками на мониторе и подставкой для ручек, которую Лена подарила мне на прошлый день рождения. Я собрала свои вещи в картонную коробку, которую дала секретарша: фотографию мамы в рамке, ежедневник в кожаном переплёте, кружку с трещиной на ободке, пару ручек, степлер, блок стикеров. Вещей было до смешного мало. Я работала здесь пять лет — половину своей сознательной жизни, — но моя карьера уместилась в одну маленькую коробку из-под офисной бумаги.
На выходе я столкнулась с Сергеем из отдела снабжения. Он нёс стопку папок и при виде меня замедлил шаг. В его взгляде мелькнула жалость — та самая, неловкая жалость, когда человек не знает, что сказать, но хочет хоть как-то выразить участие.
— Бывай, Анна, — сказал он.
— Бывай, Серёжа, — ответила я, и дверь за мной захлопнулась.
25
Я вышла из офиса на улицу — и дождь ударил мне в лицо.
Холодный, осенний, беспощадный — он лил как из ведра, заливая воротник, стекая за шиворот, размывая остатки макияжа. У меня не было зонта. Я просто стояла на крыльце, глядя на серое, безнадёжное небо, которое плакало вместе со мной, и чувствовала, как вода смешивается со слезами на щеках. Мокрые волосы прилипли к лицу, по спине побежали холодные ручьи.
Я пошла вперёд, куда глаза глядят. Коробка оттягивала руки, картон промокал насквозь и начал размокать на углах. Туфли промокли уже через минуту — вода хлюпала внутри, носки превратились в мокрые тряпки. Я шла по мокрому асфальту, наступая в лужи, не разбирая дороги, и дождь заливал глаза, но я не останавливалась.
Он исчез
Граф Алекс Бальмонд — мужчина из моих снов, дракон, который клялся, что не отпустит меня, который говорил, что возвращался ко мне во снах пятьсот лет, — исчез.Оставив после себя только запах его парфюма на пиджаке, который я прижимала к лицу каждую ночь, и горячие воспоминания на коже, которые с каждым днём становились всё слабее. И пустоту внутри — такую огромную, что она заполнила всю грудь, не оставив места для воздуха.
Я дошла до дома — своей старой квартиры, которую снимала после развода. Серую панельную пятиэтажку, где вечно воняло мусоропроводом, где лифт сломался ещё в девяностых, а на лестнице вечно сидели алкаши, распивая дешёвое пиво. Маленькая однушка на пятом этаже. Я поднималась пешком, держась за грязные перила, и каждый шаг давался с трудом — ноги были ватными, перед глазами плыло.
В квартире было темно и холодно. Я не включала отопление, потому что не планировала здесь жить — все эти дни я ночевала в его особняке, в его постели, вдыхая его запах. Теперь батареи были ледяными, на окнах запотели разводы, воздух пах сыростью и запустением.
Я поставила коробку на пол, прямо у входа, даже не разувшись. Задёрнула шторы — дешёвый тюль, который пропускал серый свет, превращая его в ещё более унылый полумрак. Стянула мокрый пиджак, бросила его на спинку стула. Туфли — мокрые, хлюпающие — полетели в угол. Я осталась в мокрой блузке и промокшей юбке и рухнула на кровать.
Пружины жалобно скрипнули подо мной. Бельё было холодным, влажным, пахло сыростью — я не проветривала комнату уже неделю. Я натянула дешёвое шерстяное одеяло до подбородка и свернулась калачиком, поджав колени к груди. Поза эмбриона. Поза защиты. Поза, в которой я провела последние три года после развода.
За окном шумел дождь. Он стучал по стеклу, по подоконнику, по крыше — монотонный, убаюкивающий звук, который обычно действует успокаивающе. Но сейчас он только усиливал чувство пустоты, разраставшейся внутри.
Я лежала в темноте, сжимая в руках его записку — ту самую, первую, которую он оставил на столе в особняке. «Прости. Вернусь, как только смогу». Бумага была мятой, влажной от дождя, буквы расплылись, превратившись в нечитаемые синие разводы. Я прижала её к груди, к тому месту, где должно было биться сердце.
— Вернись, — прошептала я в пустоту. Голос сорвался на всхлип. — Пожалуйста. Где бы ты ни был — вернись.
Тишина. Только дождь барабанил по стеклу, только ветер завывал в щелях, только мои всхлипы разрывали тишину пустой квартиры.
— Ты обещал, — сказала я громче, и голос сорвался на крик. — Ты обещал быть рядом! Ты обещал, что не оставишь меня! Ты говорил, что любишь меня! Где ты?!
Молчание. Собака залаяла где-то за стеной. Сосед сверху задвигал стулом. Смыли в туалете воду. Мир продолжал жить своей жизнью, равнодушный к моему горю.
Я закрыла глаза. Слёзы текли по вискам, скатывались на подушку, оставляя мокрые следы на дешёвой наволочке. Я вспомнила его руки, его голос, его обещания. Вспомнила, как он смотрел на
