Можно ли обижать мальчиков? - Yelis

— Второй, второй, я первый, слышу вас хорошо! Приём!

Вновь подойдя ко мне, она спросила у девушек:

— Вы слышали, что я говорила?

Судя по молчанию, девчонки или утвердительно кивнули головами, или отрицательно ими же помахали. И что-то (наверное, десятое чувство) мне подсказывает, что положительного ответа у них не было. Тут-то мне стало немного не по себе.

— А он что сказал? — последовал второй вопрос Марии Степановны.

— Что-то про первое, второе и приём. — судя по голосу, ответила медсестра Лена. Вот ещё — не буду я называть девчат почти моего возраста по имени-отчеству.

Возле моей головы что-то прошуршало и стихло, а затем последовал третий вопрос Марии Степановны:

— А что вы, молодой человек, чувствуете сейчас?

По моей руке провели кусочком немного шершавой ткани, о чём я и сообщил любознательной заведующей отделением, уже понимая, что со мной не всё в порядке.

— Это было пёрышко из вашей подушки. — подтвердила мои опасения Мария Степановна. — Ну что ж, тут всё ясно. Будем лечить! Да, кстати, наши имена вы уже знаете. А вас как зовут? И желательно полностью.

— Меня не зовут! Я сам прихожу! — пошевелил я пересохшими губами. Хоть и не видел Марию Степановну, но симпатию она к себе вызвала очень большую. — Елизаров Вячеслав Александрович мы!

И именно это, непонятно откуда взявшееся чувство симпатии, меня вдруг сильно встревожило. Такой уж у меня характер — интроверт называется. Я — молчун, с большим трудом устанавливаю контакты и схожусь с другими людьми, а тут разболтался, как находка для шпиона. Может я у американцев? И родителей моих нет поблизости. Уж мама моя точно дежурила бы у моей кровати.

— Ко мне никто не приходил? Что со мной случилось? А когда меня поить и кормить будут?

— Шутник — это хорошо, скорее поправитесь, Вячеслав Александрович! — я как-то почувствовал, что Мария Степановна улыбается. — А вы сами не помните, что, где и когда с вами произошло?

Ух, ты, прям как в Ворошиловской «Что? Где? Когда?» вышло. Я тоже люблю эту передачу. Мы с родителями её всегда смотрим. А комедии она любит?

— Шёл. Поскользнулся. Упал. Закрытый перелом. Потерял сознание. Очнулся — гипс.

— Какой перелом? Какой гипс? Где? — почти в унисон встревожено прокричали три женских голоса, а шесть рук начали меня всего ощупывать.

Чего-то я не понял — они что, не видели фильм Леонида Гайдая «Бриллиантовая рука»? Ну пусть одна не смотрела эту замечательную кинокомедию, ну пусть две. Но не все три сразу! В какое захолустье я попал? Может у них и телевидения нет? Или я действительно за границей Советского Союза?

Мои смутные подозрения всё больше усиливались. Блин! У врачихи халат белый был, а на медсестре непонятно что надето — костюм какой-то зелёный. Я такой на видике45 видел — прорезалось у меня новое воспоминание. Наши-то и врачи, и медсёстры только в белых халатах ходят!

— Никакого перелома и гипса нет и не было. Это шутка. — от растерянности у меня даже голос какой-то писклявый прорезался. — Последнее, что я помню, как задремал на лавочке. Потом вспышка, грохот, удар и всё. И обращайтесь ко мне на ты, пожалуйста, а то неловко себя чувствую — как дед столетний.

— Ну, до ста лет тебе ещё далеко. А вот мы с такими шуточками и до пенсии не доживём, шутничёк малолетний. — немного сердито произнесла врач, но предложение об обращении на ты приняла. — Что с тобой произошло, мы не знаем, иначе не спрашивали бы. Тебя без сознания привез наряд дорожно-патрульной полиции. Ничего не вспомнил?

Какой-какой наряд? Что за полиция? Точно империалисты проклятые — выкрали и что-то от меня хотят. Ё-моё — у нас же станция атомная под боком и завод секретный, на котором батя мой работает. Вот она причина! Эх, говорила мне мама — не гуляй сыночка допоздна, а я не слушался. И что же теперь делать?

Первое, и самое главное, поменьше о себе рассказывать и рассказывать вообще. Точно! Эх, жаль имя своё назвал! Сказал бы, что не помню и всё. Но слово — не воробей, вылетит — не поймаешь! Теперь про родителей надо молчать. А второе?

И действительно, что тут у них, у буржуев, на первое, второе, а заодно и на третье? А то желудок мой меня уже за горло берёт. Говорит, что жрать хочет, но сначала попить.

— Нет ничего. Что со мной сейчас? И, самое главное, про еду вы так и не сказали!

— Ох, намучаемся мы с ним! — понятно, что сказано это было не мне. — Лена, налей ему грамм пятьдесят — посмотрим, как прореагирует желудок.

— Вообще-то я не пью, но ради вас …

Мне показалось, или это был тихий стон и шлепок ладонью по лбу с одной стороны кровати, и двухголосое сдавленное хихиканье с другой?

Пока я размышлял об этом, всё уже было сделано, и моих губ коснулось что-то стеклянное, а в рот полилась живительная влага. Эх, вкуснотища! Неужели это простая вода? Жаль, что так мало. Я невольно потянулся губами за ускользающей от меня пустой ёмкостью, пытаясь получить из неё ещё хоть одну каплю жидкости.

Заметив это, Мария Степановна положила руку мне на лоб:

— Не торопись. Ещё успеешь и напиться, и наесться. А сейчас тебе больше нельзя — организм может не принять большого количества воды или пищи. А кто к тебе должен был прийти?

С глубоким вздохом сожаления и под действием тёплой руки Марии Степановны я, не теряя бдительности, опустил голову на подушку:

— Не знаю. Но кто-то же всегда приходит проведывать больного человека в лечебнице, даже если он не помнит, как и почему туда попал.

Уложив меня на подушку, женщина проговорила:

— Нет, Слава, к сожалению, пока никто к тебе не приходил.

А затем начала рассказывать, что со мной происходит:

— У тебя, Слава, после травмы, судя по всему, повысилась чувствительность организма. Все твои чувства резко обострились. Ты остро реагируешь даже на слабый свет — поэтому тебе и надели тёмные очки, чтобы защитить глаза. Не вздумай их