Саат. Город боли и мостов - Дарья Райнер

превращает человека в безумца и опускает до состояния зверя. Когда тебе больно, ты легко причиняешь боль другим и пойдёшь на что угодно, лишь бы эту боль прекратить.

А не бояться – всё равно что не дышать. Страх не ведом дуракам и фанатикам. Такие тоже есть: отдельные секты и течения, для последователей которых причинение боли – себе или другим, самыми разными способами – превращается в ритуал. Умбру всякий раз передёргивает от одной только мысли…

Эула дотрагивается до руки; у неё всегда прохладные ладони.

– Зайди к ней. Ты знаешь, где искать.

Умбра кивает. Каллима держит лавку на Хребте, у самого тупика на краю улицы. Сама она ни словом не обмолвилась о покровителе, дав понять, что тема запретная, но девушки из «Лилии» болтали, что судья Гэлин приходил к полукровке. Быть может, женские чары взяли своё, а может, предсказания, но денег у Каллимы – чайки не клюют. Клиентов много, а ведь она не только карты раскладывает: ещё торгует амулетами, настойками, ворожит на крови и боль заговаривает, за что у верующих получила прозвище – Ересница. А на языке та-мери – «видящая нити». Те-ваку.

– Сейчас иди. Мы с камешками тебе не помощники.

Умбра расправляет подол старого платья. Опускает Чумного в карман и достаёт десять холов.

– Спасибо за сказку, мона Эулалия.

– Ты что? – Она выходит из роли слепой, отталкивая руку. – Если с друзей начну брать, кем стану?

– А если вернёшься без выручки? Кем тогда станешь?

– Дурой битой.

– То-то и оно. Желающих теперь немного, пришлых нет совсем.

– Думаешь, нас закроют? С голоду помрём. Народу не до праздника…

Они оглядываются на толпу протестующих. К ратуше уже спешат гиены. Сначала повяжут – разбираться будут потом.

– Думаю, пора уходить.

– Зима скоро. – Эула сжимает её пальцы на прощание. Две осинки на ветру.

– Выживем.

– Береги своих.

Умбра кивает.

– Девочкам привет.

Не всем, конечно. Дале, Мирке, Шанку – тем, кто относился к Невене по-доброму. Одноухая не забывает и не жалеет для них слов.

Гремит доска с кодолами. Эула сворачивает в проулок; Умбра оглядывается, провожая взглядом тёмные кудряшки. Улыбается вслед младшей осинке.

☽ ✶ ☾

12 день Полуночи, 296 г. от ВП

Остров Ржавых Цепей, Бирюзовый квартал

Ей было тринадцать, Эуле – десять.

– Не спишь?

Как-то ночью она пришла, устроилась под боком и протянула карту. Невена с трудом разлепила глаза.

– Это что?

– Каллима дала. Говорит, мы с тобой связаны, как эти раку.

– Кто?

– Деревья. Для та-мери они священные.

Невена потёрла глаза. Вздохнула, поняв, что дело срочное и поспать ей не дадут. А жаль. Снилось что-то интересное, про маяк и зажжённые огни на берегу. Клиф там выглядел иначе: нарядный, светлый, как в сказке…

– Это же осины!

На картинке и впрямь были изображены два дерева со светлой корой и резными листочками, опавшими по осени. Над землёй – понурые стволы, зато ниже, в чёрной плодородной почве, их корни соединялись, превращаясь в руки. Древесные ладони сплетали пальцы и крепко держались друг за друга.

– Красиво, – прошептала Невена. – Она тебе подарила?

– Не насовсем, только тебе показать, – кудряшки Эулы щекотали шею, – надо вернуть. Колода должна быть целой.

– Иди тогда, возвращай.

– Можно я тут останусь? Завтра отдам.

– Можно.

– Ты не забудешь? – спросила тихо.

– Нет.

– Спокойной ночи.

– Угум, – прозвучало неразборчиво-сонное согласие. Невена поправила одеяло так, чтобы хватало обеим, и повернулась на бок. Спина к спине.

Две маленькие раку, единые в корнях и единые в сердце.

☽ ✶ ☾

2 день Заката, 299 г. от ВП

Остров Ржавых Цепей, Хребет

Над распахнутой дверью поют колокольчики.

Умбра спешит войти: на улицах неспокойно. Всего несколько минут понадобилось, чтобы добраться до Хребта – верхней улицы, от которой артериями расходятся улочки поменьше, и за это время ей попалось два патруля, одна уличная шайка, дюжина надписей на стенах и один костёр, сложенный из ставен и дверей. На каждой изображён круг, перечёркнутый наискосок. Потёки белой краски ещё свежие: от встречи с огнём воняют так, что приходится закрывать лицо ладонью и ускорять шаг.

«Всем сохранять спокойствие и оставаться дома».

«Приказ городского Совета будет объявлен после шестого набата».

Жандармы не успевают расклеивать объявления. К ним присоединяются почтальоны и торговцы газетами. Суета течёт по улицам, подхватывает Умбру, как кораблик из ореховой скорлупы, и увлекает за собой.

– По какому праву? Что за художества?!

– Мон, сохраняйте спокойствие.

– Дверь мне кто закрасит? Где ваши хвалёные доктора?

– Вы обязаны соблюдать карантин до появления…. дальнейших… распоряжений! – Державшийся на расстоянии жандарм вынужден применить силу, защищаясь от атаки горожан. Что с ним происходит дальше, Умбра не видит; она переходит на бег, минуя квартал, помеченный кругами.

Пару раз её окликают – с порогов ли, из окон, – но она не оборачивается. Жалеет, что не отправилась сразу к мосту, на встречу со Скатом.

Дым растекается между домов, заползая в трещины и арки: дома в районе Хребта, старые, из красного кирпича, жмутся друг к другу: ни за что не угадаешь, в каком из тесных дворов поджидает тупик. Поворот, следом ещё один… В груди тоже разгорается костёр. Вот вам и праздник Жнивья – получайте.

На лицах жандармов – марлевые повязки, явно сделанные наспех. В руках – уже не дубинки, а ружья. Протестующих с площади разогнали, а что толку? Люди в панике – как крысы, а в гневе – разъярённые быки. Соберутся снова, на сей раз в другом месте. За решётку всех не бросишь, кто-то да останется, продолжит дело.

За спиной бьют невидимые барабаны. Голоса Клифа сливаются в протяжный гул, и Умбра отсекает их, словно ножом, закрывая дверь.

В лавке Каллимы царит сумрак. Пахнет смолой: сладковатый, древесный аромат пробирается в ноздри. Дым, идущий от палочек, ничуть не похож на тот, что снаружи – тяжёлый, горький, удушающий. Нет, здесь плещется пряный дурман, готовый утянуть за собой на границу реальности и сна. Это особое состояние Каллима называет мэй’мао-маху, «между грёзой и явью». В нём даже чужие – такие как Умбра, люди земли – могут видеть нити, если Узор им позволит.

– Киа ора, Каллима. – Она окликает хозяйку. Приветствие на языке та-мери звучит как пожелание жизни.

– Киа эне, Беглянка.

Та показывается из-за занавески, расшитой изумрудной нитью, жестом приглашая гостью войти. На губах застыло подобие улыбки, но в глазах, подведённых сурьмой, прячется недоброе. Не угроза, а тревога.

– Мне передали послание. – Умбра достаёт из кармана Чумного. – Я помню: колода должна быть целой.

Каллима хмурит брови и отмахивается.

– Уже нет. Я надеялась на твой визит,