Птицеед - Алексей Юрьевич Пехов

половина офицеров. С ними один из двух колдунов, приписанных к андериту (превратился в цветочки, попавшись на глаза проклятущему суани). Двадцать гражданских, в основном наёмный персонал замка, также отправились на костёр Одноликой.

У «Соломенных плащей» тоже были потери. Не повезло Колченогому – он стал нашей единственной утратой. Стоило подумать о превратностях судьбы и её куда более дурном, чем у меня, чувстве юмора. Проиграть в лотерею, выжить благодаря невероятному стечению обстоятельств и погибнуть через сутки, оказавшись на пути мерзкой гадины.

Этот поход в Ил в итоге стоил отряду Капитана нескольких хороших людей. Обычно они (я говорю «они», а не «мы», так как не всегда могу себя к ним причислить) справляются куда лучше и платят меньшую цену, чем в этот раз. Хотя все понимали, что нам сопутствовала удача. Стоило лишь посмотреть на тех несчастных, которые проросли цветами.

Встреча с суани происходит не часто. И можно лишь порадоваться этому обстоятельству.

…Когда вестовые с не самыми радостными известиями добрались до Айурэ, началась суета. Поездом сюда перебросили четыре полных роты из Тридцать пятого пехотного полка, усиленных батареей гаубиц, тремя выжигателями и шестью колдунами. Следом за ними стали прибывать рабочие и материалы для восстановления разрушенных секторов андерита.

Ну и… конечно же… разумеется… вне всяких сомнений… как только в Айурэ стоило прозвучать новости о Кровохлёбе, как завертелась круговерть, точно в переулках Кварталов Пришлых шуганули крыс.

Сюда начал стекаться непрекращающийся поток паломников: армейские из разных урий; личные поверенные лорда-командующего; представители Великих Домов всякой степени чванливости; ведущие эксперты университета Айбенцвайга; колдуны Школы Ветвей; проныры из Фогельфедера и прочее, прочее, прочее.

Ажиотаж вышел знатный, и будь я понаглее да порасторопнее, то обогатился бы, беря с каждого, кто меня допрашивал, по соловью.

А меня допрашивали. Ну, тут, конечно, следует умерить своё тщеславие и уточнить, что подобное (у них это называется «расспросить», но я не вижу разницы, особенно когда двадцатый раз рассказываешь одно и то же) пришлось вытерпеть каждому из нас.

Эта неуёмная волокита продлилась двое суток, к вящему раздражению всех присутствующих и даже нашего Капитана, который вообще редко являет свои истинные эмоции напоказ. Полагаю, нас бы и дальше мурыжили все вплоть до самого мелкого клерка из пятого секретариата по «Важным для мира делам заказа чернильниц, перьев и свечей», если бы наш командир не поговорил кое с кем достаточно серьёзно, чтобы нам наконец-то разрешили свалить из Шельфа.

Но напоследок, так сказать, финальным аккордом, как главных звёзд событий, меня, Капитана и даже Толстую Мамочку опросил хмурый тощий субъект с землистым лицом и париком на макушке, который шёл ему как лошади корсаж.

Сим славным риттером оказался господин из Фогельфедера, который, по моим подозрениям, был начальником нашего Головы. Тим в его присутствии вёл себя так, словно проглотил металлический прут и теперь страдал от ужасающей изжоги.

В принципе я его понимал. Удо Траугесланд, как представился мне этот добрый малый, обладал некой… аурой. От него хотелось держаться как можно дальше, чтобы он не вызвал у тебя несварение желудка.

Слишком цепкий взгляд, слишком живой ум и слишком плавная грация в словах. Он мне напомнил питона, сонного и старого, улёгшегося где-то в тени и не реагирующего ни на что в окружающем мире. Знаю-знаю. Стоит только зазеваться, как окажешься в его кольцах, где тебя сожмут так, что не вырвешься.

Но мне скрывать особо нечего, так что я продемонстрировал всю свою легендарную обаятельность и дружелюбие, которых бы хватило на целое человечество.

Я в сотый раз пересказал невероятно доблестную историю моего подвига, который состоял в том, что я умудрился не превратиться в газон. Он уважительно кивал, ибо такое не каждый может провернуть при встрече с суани. Что лизоблюд Осеннего Костра догадался о том, что со мной не так, я, разумеется, опустил. И порадовался за Иду – она уехала отсюда, воспользовавшись неразберихой первых часов, а потому не может ничего добавить к моим словам.

Когда я уже счёл, вот и настал миг, в кой мне пропоют хвалу, восхищённо похлопают по плечу и будут ставить в пример последующим поколениям, до тех пор пока луна с Сытым Птахом не рухнет на наш великий город, Удо Траугесланд совершенно внезапно осведомился:

– Где руна, риттер?

Явно рассчитывал на эффект, словно он пальнул из пистолета, спрятанного под столом, мне в колено. Никто не задавал этот вопрос раньше, но я знал, подобный момент рано или поздно настанет. Так что не больно-то и удивился. Когда спрашивать, как не сейчас?

Но перо курицы ему в одно место, если я куплюсь на такие примитивные фокусы Фогельфедера.

– Дайте подумать. – Я откинулся на стуле. – Речь ведь идёт не о какой-то там руне. О, нет, риттер. Полагаю, вас интересует особенная игрушка, что лежала во рту той птичьей гнуси. Полагаю, она там же, где и была. Вам стоит порыться в кочке, среди цветочных зарослей.

– У Кровохлёба мы её не нашли.

– Значит, плохо искали. Проверьте все пестики и тычинки, в которые он превратился.

– Мы проверили. – Его глаза почти не мигали. Ну сущая змеюка.

Я вздохнул с видом человека, который потрясён столь необоснованными подозрениями:

– Если намекаете на меня, то предпочитаю не рисковать и не подходить к останкам слуг Осеннего Костра. Мало ли какое проклятие можно подцепить.

– Вы не носите парик.

Дери меня совы. Я тоже так умею:

– Обожаю запечённую форель.

Мы уставились друг на друга. Он серьёзно, я не скрывая очаровательной ухмылки.

– Риттер Траугесланд, я понимаю, что ваша работа подозревать каждого во всех возможных грехах. И смущать странными замечаниями невпопад, чтобы продвинуться в ваших поисках. Но я несколько устал за последние дни. И если у вас нет чётких обвинений и фактов…

Я развёл руками.

– Так что насчёт парика? – Он не так чтобы желал меня отпускать.

Я не так чтобы желал остаться и мог спокойно помахать ему батистовым платочком, пусть попробует удерживать аристократа, хоть и паршивого, без причины… но платочка у меня не было, и стало интересно, к чему приведёт нас беседа.

– В бинете14 жарко, и в Иле им не очаруешь жеребёнка. Я предпочитаю треуголку.

По сути, из наших только Голова таскает парик… хм… на голове.

– Разве не признак благородного человека ношение парика, риттер?

– Признак благородного человека отнюдь не ношение парика, риттер. Времена париков прошли пятьдесят лет назад, сейчас они больше в ходу на официальных приёмах, среди военных и чиновников. Я не на приёме, не военный и не чиновник. Ах, да. Забыл упомянуть тех, кому нравится носить парик.