Ворожей Горин – Зов крови (СИ) - Евгений Юрьевич Ильичев

— Ааа, — протянула Семенова, — не веришь глазам своим, стало быть. Это, кстати, — она осенила себя крестом и махнула рукой в мою сторону, — в твоем случае не поможет.

— А кто поверит-то? — ответил я на ее первую реплику. — Того, что я вижу, быть в реальной жизни не может. Верно? Стало быть, у меня сейчас просто галлюцинации. Сильно я, должно быть, головой приложился, вас спасая. Оттого, полагаю, и крест животворящий на вас никак не действует.

— А я тебя, кстати, не просила меня спасать. Вы мне, эскулапы, вот где сидите! — призрак красноречиво ткнул двумя пальцами себе в горло. Груди ее при этом, отнюдь не худосочные, повинуясь вполне себе земным силам притяжения и упругости, волнительно колыхнулись. Я постарался оторвать от них взгляд, но вышло как-то неуверенно. — А крест на меня не действует по другой причине. Коли бы ты причащался когда, — она прищурилась, словно читая во мне что-то, а после, утвердившись в собственных догадках, махнула в мою сторону рукой, — да хотя б на той неделе… Тогда, возможно, ты б меня и не увидел. А так извиняй — нет на тебе ни защиты, ни заступника подле тебя. Ты их своим невежеством разогнал давным-давно. Благо хоть кому-то пришла светлая мысль крестить тебя во младенчестве, а так бы уже давно тебя демоны пожрали.

— А вы, того, раз уж в моей голове поселились и о душе моей печетесь, не могли бы прикрыться чем-нибудь? — поинтересовался я у собственного наваждения. Вопросы о церковных таинствах меня сейчас не сильно беспокоили, поскольку я был уверен в органичности своей галлюцинации. Вполне могло быть и так, что сейчас у меня в черепе гематома разливается и давит на какие-то участки коры головного мозга, оттого и мерещится всякое.

Семенова лишь посмеялась:

— Да кто же пред небесами в одежде-то предстает?

— А как предстают? — ухватился я за ее слова в надежде выудить из них хоть какую-то полезную для себя информацию.

На «полях» я при этом мысленно оставил заметку о том, что Семенова никак не прокомментировала мою фразу о душе. Стало быть, и впрямь она что-то о ней знает. Заметка эта, впрочем, рисковала так и остаться на этих самых воображаемых «полях» — я хоть и верил в существование некоего параллельного мира, где могут обитать наши корневые, так сказать, сущности, но в сам загробный мир, то есть в такой, каким он описан во многих специализированных трактатах древности, не верил.

Рассуждал я, как мне тогда казалось, вполне логично. Раз уж в реальном мире того, что я вижу и слышу, быть не могло, стало быть, все, что я сейчас переживаю, мне мерещится и является одной большой красочной галлюцинацией. А раз так, то и суждения, которые эта галлюцинация имеет, основываются на догматах моего собственного мироощущения и на информации, хранящейся в моей голове. Получается, если сейчас я услышу то, что мне и так всегда казалось верным, то передо точно мной плод моего собственного воображения.

— Знамо как, — развела руками Семенова, от чего ее грудь вновь соблазнительно колыхнулась, — в каком виде родились, в таком и предстают. Нагими, то бишь. Правда, в моем случае удалось выпросить для себя самый любимый облик. Такой я себя всю жизнь ощущала, будучи в яви, такой видела себя и в нави.

— Ясно, — протянул я, хотя на самом деле ничего мне ясно не было. Что за явь, что за навь? У меня в голове никогда таких понятий не водилось, я даже в русских народных сказках о таком не слышал.

Так или иначе, а мой план сработал. К своему ужасу я все-таки нашел расхождение между собственным виденьем мира и словами призрака. Я вдруг отчетливо осознал, что в моем понимании перед Богом (или апостолом Петром, или Буддой — да перед кем угодно, тут уж кто во что верит) покойники предстают в белых длинных унифицированных балахонах на голое тело. Ну, видел я это в каком-то кино, уж и не помню, в каком конкретно, да так, видимо, и запечатлелось в памяти. В то, что все люди там, в загробной жизни, голыми расхаживают, мне верилось с трудом. Это рождаются все маленькими розовощекими карапузами. Детская нагота адекватным взрослым рассудком воспринимается как должное, как нечто естественное, и с этим не поспоришь. Исключением могут служить лишь единичные случаи психических расстройств на половой почве — педофилы, например, возбуждаются, насколько я знаю из курса психиатрии, именно на детскую наготу. А вот во взрослом состоянии, пусть и посмертном, голышом расхаживать — это уже каким-то потусторонним эксгибиционизмом попахивает. Как-то неэтично это было. Ну, неправильно как-то. Сами посудите, преставился ты и встречаешь там наверху всех своих прежде почивших родственников. Маму, папу, деда с бабкой, другую родню непонятно до какого колена, и все они, как один, молодые, красивые, и голые ходят. Одни светят прелестями, другие трясут причиндалами… Как-то стремно все это было в моем понимании загробной жизни.

— Ты, Григорий, — бабка Семенова все же прислушалась к моей просьбе и села ко мне вполоборота, закинув ногу на ногу, — мелко мыслишь. Земными категориями.

— Ну, таки да, — невольно перенимая стиль общения своей собеседницы, ответил я. — Я же еще тут. В отличие от… Неважно, в общем. Я тут, вы там. Как же мне еще мир воспринимать?

— Ооо, сынок, — протянула Семенова, улыбнувшись. Мне эта улыбка не понравилась, что-то в ней было странное. Какой-то печальной она была, эта улыбка. — Тебе отныне мыслить категориями подлунного мира нельзя. Вернее, только такими категориями мыслить не треба.

— А что треба? — в тон девушке (да-да, именно девушке, никак у меня язык не поворачивался эту красотку старухой называть) ответил я.

— Ты теперь, Григорий, другого роду-племени будешь.

— Эмм, это какого такого роду я теперь буду? Мужского я роду, могу вам со стопроцентной уверенностью это заявить. А был бы чуть хуже воспитан, то и показал бы, уж не сомневайтесь. Вы, как я погляжу, не особо и стесняетесь таких вещей.

Семенова лишь хмыкнула.

— Это, кстати, вопрос большой.

— Что именно?

— Что ты мужик стопудовый.

— Да никто, вроде как, не сомневался до сих пор, — чуть обиженно ответил я.

— Я бы на твоем месте сильно голову не забивала. Но вот тебе совет — прими свое естество, как есть. Ты, в отличие от других мужиков, этот мир почем зря коптящих, больше женского начала в себе носишь.

— Вы о хромосомах говорите?

— Не знаю, как у вас там по-ученому, да только не смог бы ты