Слишком смышленый дурачок - Григорий Константинович Шаргородский

слова сквозь зубы и шипела, а голос повышала, лишь когда серьёзно выходила из себя, но сейчас это был совсем другой человек. Она билась в истерике, размазывала по лицу слёзы и рвалась пройти на борт ушкуя. Её притормозили два биндюжника, а через минуту им на помощь пришёл сам капитан:

— Крепись, Варвара. Твоего сына больше нет. Он ушёл в реку как настоящий ушкуйник.

Если во время импровизированных поминок на постоялом дворе эти слова как-то успокоили команду, то у женщины они вызвали совсем другую реакцию.

— Как ты это допустил?! Почему не уберёг моего сына?! — Тётушка попыталась вцепиться ногтями в лицо капитана, но тот был настороже и перехватил её руки.

— Успокойся! Ты сама упросила меня взять его. Такая уж доля у ушкуйников.

Неизвестно, что именно ответила бы на этот довод убитая горем женщина, но тут её взгляд зацепился за меня:

— Это ты убил его! Тварь! Выродок! Ты убил!

Я и раньше был в лёгком шоке, но от подобного заявления вообще впал ступор и стоял на палубе, не в силах ни пошевелиться, ни хоть что-то сказать. Зато высказался капитан:

— Успокойся, кому говорю! При чём здесь Стёпка? Осипа утащила русалка. Парень и сам чудом выжил.

— Это он убил! Я знаю! Он… — дальше вопли тётушки стали совсем невнятными.

Подбежавший Кирьян, младший, а теперь уже единственный мой кузен, подхватил начавшую падать на землю мать. Меня он обжёг таким ненавидящим взглядом, что даже стало обидно.

Чего они на меня взъелись-то? Ответ на самом деле был прост, как мычание, и осознал я его ещё вчера. И кузен, и тётка знали, что должно произойти в этом походе. Они были уверены в том, что из нас двоих вернётся только один, правда, не предполагали, что это буду я. Так что вывод напрашивается сам собой, особенно для тех, кто не хочет чувствовать себя виноватым, — кто выжил, тот и убийца.

По-прежнему стоя на палубе солевым столбом, я никак не мог заставить себя сдвинуться с места и ошарашенно пялился на происходящее на пристани. А там собралось много людей из нашего района. Похоже, вести о гибели Осипа разбежались по окрестностям быстрее, чем мы закончили разгрузку. Вон даже отец Никодим пытается что-то втолковать тётушке, но та окончательно потеряла связь с реальностью.

Было ли мне её жалко? Конечно, родной ведь человек, пусть и никогда меня не любивший. Но в этой жалости была изрядная такая червоточина, и она с каждой секундой делалась больше. Эти уроды хотели моей смерти, и нужно ответить им тем же!

Казалось, что всё это время я не дышал и лишь теперь смог сделать глубокий вдох. Нет, так дело не пойдёт. Виринея говорила, что у меня светлая душа, так что тёмные мысли точно от мутного духа чужака, и нужно гнать их прочь. В голове загудел голос отца Никодима, читавшего нам Священное Писание: «Мне отмщение, и аз воздам». Нельзя копить зло внутри себя даже против тех, кто этого заслуживает. Нужно верить в Господа и его справедливость, тем более он уже воздал злоумышленникам прямо на этом свете, не дожидаясь прихода грешников на его суд.

Словно почувствовав, что я о нём думаю, священник повернулся ко мне и наградил строгим, но явно ободряющим взглядом. Стало легче. Злоба перестала душить. Правда, и жалость скукожилась. Теперь я смотрел на потерявшую сознание женщину как на совсем чужого человека, попавшего в неприятную ситуацию. На причале творилось сущее столпотворение, и это явно не нравится местным хозяевам — биндюжникам. Старший артели тут же отдал приказ, и плечистые парни оттёрли посторонних к широкому проходу между складами. Не стали делать исключения и для тётушки с кузеном, а вот отца Никодима тронуть побоялись. Он спокойно взошёл на борт «Селезня» и подошёл ко мне.

— Стёпа, ты как? — участливо, но в то же время сохраняя серьёзный вид, спросил священник.

Этот худенький, согбенный возрастом и невзгодами старичок, который совсем не походил на попов из центральных приходов города, всегда вёл себя сдержанно, говорил сухо, но все ученики приходской школы чувствовали его искреннее участие и заботу.

— Не знаю, батюшка. Не знаю.

Священник явно воспринял мои слова по-своему:

— Да уж, теперь тебе к тётушке точно нельзя.

— Нельзя, — мотнул я головой, всё ещё пребывая в растерянности, поэтому ляпнул не подумав: — Они хотели убить меня.

— Ох ты ж, господи прости, — мелко перекрестился священник и даже отпрянул от меня. — Да что ты такое говоришь?

Он осмотрелся вокруг, дабы убедиться, что мои слова не слышал никто другой, а затем, приобняв за плечи, сказал:

— Давай-ка мы пойдём ко мне, и ты всё расскажешь. — Повысив голос, батюшка добавил: — Захарий, я заберу Стёпу?

— Конечно, батюшка. Тут и делов-то всего ничего осталось, — охотно согласился капитан. — Возьмёте долю парней?

Было видно, что капитан не хочет сейчас относить заработанные Осипкой деньги убитой горем матери, но и мой заработок почему-то не передал напрямую. Отец Никодим лишь согласно кивнул и быстро забрал монеты из руки капитана. Мне даже не удалось рассмотреть, сколько там.

Пока я собирал свои вещи, которых и было-то всего ничего, Чухоня подсуетился и притащил с собой мешок Осипки. Надеюсь, что и имущество моего кузена родственникам тоже передаст отец Никодим. Мне ничего не оставалось, как прихватить обе котомки. Дождавшийся меня на причале священник молча кивнул и пошёл вперёд. Так мы и добрались до небольшой церквушки, стоявшей в центре припортового района. Тётушкин трактир находился ближе к докам, и сейчас я впервые порадовался тому, что до него отсюда шагать и шагать.

И раньше этот храм смотрелся не особо впечатляюще. Ремонт проводили давно, да и изначально он был построен с явной экономией средств. Сейчас же я посмотрел на обшарпанные стены и облезлую позолоту купола и ощутил какую-то неправильность. По словам того же отца Никодима, храм и искренние молитвы прихожан, произнесённые в нём, охраняли нас от засилья нечисти, но чем больше я смотрю на всё это обновлённым взглядом, тем больше понимаю, что не всё так благостно, как описывал старый священник.

Батюшка не пошёл к главному входу в храм, а двинулся к отдельному домику, больше похожему на сарай. Пристройка разделялась на две части — меньшую, где жил священник, и большую, где проходили занятия церковно-приходской школы нашего района.

Когда мы вошли внутрь, я посмотрел на помещение с рядами длинных, грубо сколоченных столов, за которыми сам когда-то постигал грамоту, и мне показалось, что за два года комната почему-то сильно скукожилась.

— Поживёшь пока тут,