Кровь и туман - Анастасия Усович

Это больно. И никто не заслужил переживать эту боль один на один.

Я повинуюсь неожиданному порыву и иду к Дмитрию, сопротивляясь ветру, дующему в лицо и пытающемуся подбить меня на торможение или даже падение. Останавливаюсь где-то в полушаге. Мгновение медлю, а затем касаюсь плеча Дмитрия.

— Всё хорошо, пап, — говорю я. — Сейчас ты не обязан следовать уставу. Скажи то, что можешь.

Не то, что хочешь — потому что это может быть слишком личным. Но то, что можешь — например, высказать благодарность дням и мгновениям, которые теперь навсегда остались у Дмитрия в память о друге.

Я помню всё, что было между мной и Лией: с момента нашей встречи и до того, как я в последний раз бросила взгляд на её лежащее на земле тело, прежде чем уйти. Здесь она жива и здорова, но это не сможет изменить того факта, что однажды, хоть и не в этом мире, она умерла у меня на руках.

Кровь, которой они пропитались, мне никогда не смыть.

— Спасибо, солнышко, — Дмитрий улыбается мне. Затем снова обращается к Стефании и заговаривает, но, разумеется, не с ней, а с тем, кто едва ли может услышать: — Ты никогда не будешь забыт, мой друг. Спасибо за то, что был со мной каждый раз, когда я в тебе нуждался, и прости, что когда во мне нуждался ты, меня не оказалось рядом. Твоя смерть навсегда станет для меня чертой, разделившей жизнь на «до» и «после», но… я больше не буду разрушать ту часть, что идёт «после». Я знаю, ты бы не хотел видеть меня таким. — Вздыхает. Делает паузу, чтобы быстро взглянуть на меня. Его взгляд затуманен выпитым накануне алкоголем, январским морозом и скорбью. — Ведь, как ты всегда говорил, у нас есть дети — те, ради кого стоит, что бы ни случилось, оставаться человеком… Филонов Валентин Леонидович, мы никогда не забудем героя, которым ты погиб.

На большее привычно спокойного, собранного и сдержанного директора огромного здания уже не хватает.

И я думаю о том, что почему-то не могу даже в мыслях называть его по имени.

Он — мой папа.

— Мы никогда не забудем героя, которым ты погиб, — повторяет толпа.

Подхватываю и я, но с запозданием.

Тётя Аня подходит к Стефании с урной в руках. Открывает её. Стефания опускает свободную от обода руку внутрь и достаёт из урны некоторое количество праха. У меня к горлу подступает тошнота, но, как я замечаю, все остальные никак не реагируют на это.

Похоже, ещё одна часть ритуала.

Стефания посыпает пеплом обод, соединяющий её и папино предплечья и произносит слова на неизвестном мне языке. Пепел кружит вокруг обода, но не падает на крышу, а ровной лентой устремляется вверх, к облакам. Вслед за ним опустошается и урна. Так, две ленты, переплетаясь, достигают невидимого глазу силового поля над Дубровом и навсегда исчезают, став его частью.

Проводив их взглядом, я позволяю себе шёпотом спросить у папы, что значат сказанные Стефанией слова, забывая о том, что вообще-то должна прекрасно быть об этом осведомлена.

Но отец слишком глубоко погружён в происходящее, чтобы заметить в моём вопросе очевидную странность, и отвечает:

— Это значит: «С этой секунды и до конца времяисчисления ты принадлежишь энергии, благодаря которой был рождён, и имя этой энергии — магия. Отныне начинается твоя посмертная служба. Теперь ты Спящий».

* * *

После прощания мама идёт на работу на ночное дежурство, и я навязываюсь проводить её. Обычно детский дом я посещаю редко. Даже мимо лишний раз стараюсь не ходить, прокладывая свой маршрут по городу; слишком уж жалко смотреть на оказавшихся никому не нужными детишек, играющих за высоким крашеным забором. Но в последнее время я становлюсь частым гостем здесь. Самые маленькие начинают называть меня по имени, старшие же уже не глядят с таким откровенным недоверием.

Мне хоть и жалко их всех, но в детском доме я только ради одного.

Точнее, одной.

— Тебе точно здесь нравится? — ещё раз спрашиваю я.

Ощущение такое, будто я предала не только Вету, но и Кирилла. Душит.

Вета сидит напротив меня на краю углового дивана и мнёт в руках мягкого зайца.

— Да, — отвечает, а смотрит куда-то в сторону.

Я оборачиваюсь и нахожу у окна похожую на саму Вету своей хрупкостью девочку в спортивном костюме на размер больше нужного и с коротко подстриженными белыми, практически прозрачными волосами.

— Она болеет, — шёпотом добавляет Вета. — Иногда, когда я чувствую, что во мне накапливается достаточно сил, я создаю иллюзию, где показываю ей жизнь, которая у неё могла бы быть. Во сне, разумеется.

— Зачем?

— Твоя мама сказала, что ей осталось чуть больше года.

— Кирилл для пиратов делал то же самое, — улыбаясь, говорю я.

Только всё равно чертовски грустно, и это никак не скрыть.

Эта маленькая девочка передо мной — боец. Всего тринадцать, а видела, знает и прошла через то, что легко сломило бы любого. Меня — уж точно. Город бездушников… Как вспомню — в дрожь бросает. А я пробыла там совсем немного.

Остаться на месяцы, а то и годы — не представляю, каково это.

— Ты можешь жить в штабе, — напоминаю я. — Если хочешь.

— Знаю, — говорит Вета, как мне кажется, только из уважения ко мне и моей идее.

— Но там нет никого твоего возраста, — договариваю я.

И вот тут Вета со мной согласна больше, чем была до этого.

— Но я буду приходить к тебе каждый день, ладно? — я осторожно придвигаюсь к ней ближе, а, оказавшись рядом, треплю её по волосам. — У меня ещё остались игрушки, которые я давно хотела передать в детский дом, но всё никак не могла, а теперь точно знаю, что они попадут в надёжные руки.

— Мне нравится этот заяц, — Вета прижимает мягкую игрушку к груди.

— Это была Славина любимая игрушка, — говорит мама, появляясь в комнате. — Она звала его Тимошей. — Подходит к нам. Меня бегло целует в лоб, а на Вету просто смотрит, но так… Вета жива и здорова, но в маминых глазах как-то слишком много сострадания. — Как твои дела?

— Хорошо. — Вета с мамой учтива и вежлива. — Очень вкусный был обед, Тамара Павловна.

— Тётя Тома, Вета. Мы уже об этом говорили.

Забавно. Не знаю, как здесь, но воспоминание о прошлой жизни, где маме не очень нравился мой друг Кирилл, вечно втягивающий меня в неприятности, в голове проигрывается отчётливо. Специально