Князь Пушкин - Сергей Александрович Богдашов

за другом и увидел его отца, читающего за столом какие-то бумаги.

Нужно сказать, что Иван со своим папой на одно лицо. Те же глаза, тот же нос и подбородок. Разве что у друга усов пока нет, да волосам ещё далеко до отцовской седины. А так Ваня — вылитый отец.

— Александр Сергеевич,– вышел из-за стола Ванин папа с улыбкой на лице и с распростёртыми объятьями, словно встретил старого знакомого.– Или к вам теперь обращаться только Ваше Сиятельство?

— Ну что Вы, Ваше Превосходительство,– стушевался я. — Я Ванин друг, так что и обращайтесь ко мне как к сыну.

— Как скажешь, князь. Тогда и ко мне прошу по-свойски,– всё также с улыбкой на губах, жестом руки предложил нам присесть у стола Иван Петрович. — Чем я вам могу помочь, молодые люди?

Усевшись в удобное кресло, я вкратце рассказал о покупке карет и о неудачных попытках приобрести лошадей. Естественно, я умолчал о том, что экипажи достались мне в результате бартерной сделки, поскольку к делу это не имело никакого отношения.

— Князь, а купи у меня шестерик,– неожиданно заявил Ванин папа, после того, как внимательно выслушал меня.

— А как же твой экипаж? — встрепенулся друг.

— Сначала выслушай, а потом вопросы задавай. Ишь, молодёжь. Взяли моду старших перебивать,– зыркнул отец на сына и, как ни в чём ни бывало, улыбнулся мне. — Значится так. Был я на прошлой неделе в гостях у генерал-майора Шишмарёва. Играли по маленькой, а мне карта шла. Ну, я и выиграл у Обрескова экипаж. От кареты я уже избавился, а вот лошадей не знаю куда пристроить.

Ну и семейка. Дети — будущие декабристы. Папаша-картёжник играет с директором Департамента внешней торговли. Чего я ещё не знаю о семействе Пущиных?

— Что за лошади? Сколько лет и почём отдадите? — не задумываясь, выпалил я.

— Если верить Михаилу Александровичу, а ему можно верить, лошадям семь лет. Орловские рысаки. Два гнедых, остальные тёмно-серые,– описал генерал свой карточный выигрыш. — По цене — мне барыш с друга сына брать невместно. Я две тысячи серебром против экипажа Обрескова ставил, стало быть, во столько его и оценим. Полторы тысячи я уже получил, продав его карету. Так что за полтысячи лошадей и отдам. Только есть один момент: Михаил Александрович экипаж вместе с кучером проиграл. Так что, князь, тебе и его придётся забрать, если надумаешь лошадей купить. Мне лишняя дворня ни к чему.

Эх, сколько объявлений я встречал в газетах, где людей продают в нагрузку с чем-то. То колченогий стул отдают вместе с молодым пригожим «вьюношей», то имеется в наличии китайский фарфоровый сервиз вкупе с немолодой кухаркой. Вот и мне выпало купить лошадей с довеском.

— Кучер хоть без изъяна? — уточнил я у Ивана Петровича.

— Вроде руки-ноги в наличии. Зовут Гришкой. Бороду бреет. Лет тридцати. А большего я не знаю, — пожал плечами Ванин отец.– Да я и видел-то его только один раз, когда экипаж к нам в конюшню перегоняли.

Зря он так о кучере. После того, как лошадей перегнали в конюшню на Фонтанке, я пообщался с Григорием на кухне, где его откармливали наши дворовые. Оказалось, что мужик родом с тех мест, где были выведены знаменитые орловские рысаки, а точнее, с одного их хуторов близ села Хреновое Воронежской губернии. Со слов Григория, вся его жизнь была связана с лошадьми, а отец его и сам был коновал, и детям своим знания передал. Можно сказать, мне очень повезло встретить человека, который и экипажем может управлять, и с основами ветеринарии знаком.

— Что ж ты такой худой-то? — поинтересовался я у Гришки, обратив внимание на его впалые щёки.– Тебя в доме Пущиных не кормили, что ли?

— А кто я для них, чтобы меня кормить? — тяжело вздохнул мужик и поскрёб щетину на скуле. — Я и спал-то целую неделю на конюшне рядом с лошадьми. Ладно, хоть одна сердобольная кухарка то хлеб давала, то яичко, а однажды и вовсе полфунта соленого сала пожаловала. А так кашу постную варил из овса да ячменя. Уже сапоги хотел было заложить, да Вы, Ваша Светлость объявились.

На следующий день вся родня насела на меня и потребовала прокатить на новых каретах. Как я мог отказать в такой малости родным?

— Ну что, Григорий Фомич, справишься с выездом? — встретил я у конюшни нового кучера, запрягающего в четырёхместную карету четверик из серых лошадей.

В отличие от вчерашнего, сегодня Гришка был побрит. Да и на вид он был более опрятен, чем накануне. Сапоги надраил, поддёвку от грязи очистил. Даже кушак умудрился постирать.

— Уж не посрамлюсь, Ваша Светлость, — снял Григорий со своей головы картуз и перекрестился.

Честно говоря, я думал, что мы всей семьей покатаемся немного по нашему району, но, как и говорил раньше, Малую Коломну можно за час ползком проползти. В результате на двух экипажах доехали аж до Александро-Невской Лавры и вернулись обратно. Вроде все остались довольны приобретениями, а особенно Лёва.

— Слушай Саша, что я успел сочинить,– примчался ко мне в комнату брат со своей неизменной тетрадью, и начал негромко, но с выражением читать с листа:

У брата новая карета

Не правда ль — чудо хороша!

Сбылись мечтания поэта

Ликуй и радуйся, душа!

Карета — это символ силы

А с нашим гербом на двери

С тобой всегда все будут милы

Что в Петербурге, что в Твери.

Не просто покорить дороги,

И показать другим успех

Карета — только для немногих

Маяк, указывающий вверх.

— Ты, знаешь, Лёвка, ты эти стихи дома не читай, — выслушал я наивный стишок брата, где он брызгал щенячьим восторгом от поездки, кареты и своей гордости столь знаковым приобретением, которым вовсе не зазорно похвастаться перед одноклассниками.

— Почему? — удивился он.

— Думаю, отцу, а может и матушке будет не очень приятно их услышать. Отец может почувствовать себя неудачником и расстроиться, чего я ему никак не желаю, а матушку сейчас лишний раз ни к чему беспокоить. Зачем нам, чтобы она за отца начала переживать? Пусть лучше нам братца здорового родит.

— Александр, а я, когда вырасту, буду таким же как ты, или как наш папа? — спросил у меня Лёва.

Так-то, если ничего не менять, оболтус из него ещё тот вырастет — жуткий мот, картёжник и