Негасимое пламя - Наталья Романова

хотя бы взгляд отвести от сурового стариковского лица. – Я… я так подумал, что… не наша. Не здешняя. Знал бы наверняка – не сказал бы ей ничего…

– А что ж ты ей сказал?

– Где край мира, – шёпотом проговорил Пройда. – Думал… Думал, пусть уйдёт восвояси… Ничего не хотел дурного…

– Дурного и не вышло, – вдруг сказал волхв. – Девчонка, значит… Как пришла, так и ушла. А потом что было?

Яр так на него и таращился молча. Не вышло дурного? Верно он, стало быть, угадал? И что ж теперь, не станет старик его наказывать?.. Да уж станет, конечно – за то, что за межу полез. Но то ладно, то не беда. Главное – нет за ним чёрной вины. Пройда выдохнул, будто тяжкий груз сложив с плеч.

– Потом что… – а какая уж разница? Разве что кузнечиху вот перепугать ещё разок. – А неживой пришёл. Сначала был чёрный, а потом стал точь-в-точь как я, только глаз нету. Ну, я с ним и схватился, чтоб он до Митара не долез…

Тишина настала такая, что слышно было, как сердито дышит Любава. Волхв долго глядел на Пройду; не поймёшь, о чём думал. Потом разомкнул наконец узкие губы:

– Ошибся я, видать, – он повернулся к Митаровой матери, виновато склонил голову. – Уж прости, бабонька. Ежли вдруг захочешь – свези сына в город, отведи к наместному волхву. Без наставника не бросят. А ты, малец, – он вдруг улыбнулся, будто Пройда не провинился, а доброе чего сделал, – до утра подумай, хочешь ко мне в ученики али нет.

– Не хочу, – тут же выпалил Яр. Куда ему, пахареву сыну, к волхву в ученики?

– Не поспешал бы отвечать-то… Даю до утра тебе сроку, – повторил старик. – На рассвете, как уходить буду, приду – спрошу ещё раз. Больше не стану.

Сказал – и пошёл прочь. Кузнечиха так и глядела ему вслед, рот разинув; на тётку смотреть не хотелось. Забавка из сеней выглядывала, бледная и напуганная. Слышно было, как в соседнем дворе надрывно брешет собака.

Ох и всыплет отец, как про всё прознает!

IV. За порог

– Серебра, небось, захочет, – выплюнула Милолика и зло покосилась на Пройду, точно он вместо волхва требовал у неё звонкой деньги.

– Не захочет, – отец собрал хлебной коркой остатки каши. Он ни на кого не глядел, только в свою плошку. – Сказал, сам даст.

Тётка зло фыркнула. Хворостина так и осталась сегодня нетронутой; все теперь странно глядели на Яра, даже бабка, даже братец Ладмир, которому всегда до младших дела не было. Глядели да судили невесть зачем. Пройда помалкивал. Что б они ни говорили, отвечать-то волхву он сам станет. И уж знает, что скажет.

На что ему та волшба? На что отчий дом покидать, топтать пыльные дороги, с неживыми спорить? У старого Драгана рубаха, может, и богатая, а глаза всё одно усталые и печальные. Нет уж, пусть Митара в ученики забирает. Ладмир унаследует отцовское поле, Волк станет ремеслом заниматься, а Яру милее всего охота. Плохо ли?..

– Соглашаться надобно, – отец тяжко вздохнул и взглянул прямиком на Пройду. – То великая милость. Драган Белогородский – среди волхвов первый, и был, и есть.

– Ну и что с того? – спокойно спросила матушка. Все мигом к ней обернулись. – Ремесло у него трудное, опасное. К такому душа должна лежать.

– Был бы дар божий, а душа-то ляжет, – подала голос бабка.

Пройда не стерпел.

– Не ляжет! – сердито крикнул он со своего места, наклонясь вперёд, чтоб его все видели. – Я охотником буду, а в волхвы не хочу…

– Цыц ты, – шикнула на него бабка. – Может, жизнь-то твою Матерь сберегла, чтобы Премудрому вручить!

Матушка встала, уперла руки в бока.

– Возмужает – сам решит, что ему с жизнью своей делать!

– Ты, Мара, за себя говоришь, не за сына, – строго сказал вдруг отец. – Когда такое бывало, чтоб кого из нашего люда волхв себе в ученики просил? То великая судьба, не чета нашей тихой доле. Что ж, отказаться заради материной юбки?

– А на что та великая судьба? – горько спросила матушка. Обернув руки полотенцем, она принялась разливать по плошкам горячий кисель. – Где великость, а где счастье…

Тишина повисла в горнице – только и слышалось, как потрескивают лучины в светцах. Из-за печки выглянул Бурый, поморгал блестящими глазами, да и спрятался обратно. Мать поставила перед Яром плошку со сдобренным мёдом киселём. Будь всё как всегда, хлебать бы ему пустой, да не со всеми за столом, а в углу, наказанному. Всё вверх дном…

– По мне, так неча позориться, – процедила тётка. – Куда нашему-то неслуху да к волхву в обучение? Оглянуться не успеешь, как вернёт и серебро назад попросит…

– Молчала бы! – прикрикнула на неё матушка.

– А что мне молчать? Как есть, так и говорю!

– Вот ещё б тебя спросил кто! – мать недобро сощурила глаза и прибавила: – Повилика!

Тётка аж задохнулась, и бабка тоже. Отец хватил