Прощай, Сколопендра! - Надежда Викторовна Петраковская

и на Кирюшу и на его компанию; первый этаж — всегда заложник.

— А вот пятницу я, с вашего позволения, — просто ненавижу…

Он понимающе ухмыльнулся:

— Да-да, я в свое время то же изображал примерного сына…Но, однако, они к вам прислушиваются?

— Непременно…Кстати: вывоз экзогамных видов запрещен. Африка заботится о своей фауне.

Он спрятал альбом — мгновенно.

— Ты же умный мальчик. И родители, надо полагать, не дураки вовсе. — Он наклонился к моему уху и выложил расценки. Конечно, речь шла о засушенных экземплярах.

Мне понравилось. И сама идея и мой гешефт. Осталось надеяться, что эта бестолковая бабочка летает именно возле ранчо родителей.

Выпрямившись, дядька Мотыль озабоченно взглянул на свой брегет — и почесал в самое пекло, сменив просторный шаг на иноходь индейца. Может — ищет лопух? Я от этого Кирюши сам слышал, что «учитель», когда идет на любительские поиски, меняет свою шляпу на самый большой лопух в городе. Маскируется…Что вы хотите: бывший школьный зоолог! Это у него — в крови. Натуралист…

Ну — а у меня в крови — вечные школярские ценности. И я крикнул — в спину уходящему партнеру: «Свободу плодожеркам!». Не так, чтоб очень громко, но кое-какая малышня услышала. И — бегом к пандусу.

Встретила меня одна Машка: злая, рассерженная от несостоявшегося спектакля.

— Это — Катька! — Шипела сестрица. — Потому, что Андрэ не к ней ходит, а ко мне! Она меня — топит: такую игру сорвала!.. Джек — пот! И по телефону, крыска, не отвечает. Какие репетиторы, Данька: все давно на пляже.

— Ты права, царевна Марья!

Я подкатил к столу, чтоб порыться в остатках пиршества.

— Не переживай, родная. Конец великой зависти! У нее уже есть кавалер…

Она обмерла, свалилась в кресло. У девчонок всегда так?

Потом она бросилась душить меня, на каждый глоток воздуха выдирая новые подробности.

А потом забубнил сигнал видеозвонка — и мы сразу, как по команде, превратились в дружную неунывающую семью. Родитель№ 2 записал все данные о бабочке. Родитель№ 1 понесла обычную ахинею: о том, что «безумно скучают, хотят обнять и погулять — вместе!». ЛЮ-Ю-ДИ! Имейте совесть забывать на время, что у вас есть дети!..

И, как всегда, я в тот вечер подкатил к своей «космической кабине»: широкому, размалеванному под панель управления, подоконнику, распахнутому в свежесть и близкую ночь. Панель — с циферблатами и кнопками, рисовали еще в детстве: мама — Гренадер очень хотела заставить меня «поверить в мечту», типа — я не корячусь в инвалидной коляске, а мчусь сквозь звездные просторы (плыть — не всплыть!).

…Но что примечательно: ведь поверил тогда! Иногда и сейчас балуюсь под хохму.

Но я всегда знал: увести свой корабль с Земли — это только полдела. Главное: никогда не возвращаться! Иногда я так и засыпал, уронив голову на руку, а другой рукой вцепившись в единственный настоящий рубильник, присобаченный чуть правее и ниже самой панели.

Сходу я в эту ночь так и не вписался. Штормовое предупреждение — частый гость в наших краях. Мне то что?.. Не — рыбак и не моряк, не таксист полуночный — и даже — не электрик дежурный (у нас в бурю провода рвет…).

Но вот что погано: и спать не могу и в сон клонит.

Скажите, вон та звезда на небе — она чья? Можно, она будет моей бабушкой? Куда это я залетел…И кто качает мое кресло, бабушка, ты? Кто удерживает Землю, когда я бегу по песку…Вот они все — под ногами, эти мелкие колючие ракушки, а вот и Машка, маленькая пятилетняя дура, уговаривает возиться в ее детском песке. А я хочу в море: я — дельфин. Все дельфины любят плавать…Но Машка носится за мной по пляжу: с идиотским совочком и ведерком. И такое солнце было в тот день! Молодые папа и мама, молодая планета; все сверкает, искриться — и тень от маяка еще не шевельнулась…ни разу.

…Вот они: сидят у дастархана. Все три преступника.

Мамаша. Папаша и его друг Жора, вечный затейник. Все они беспрестанно хохочут, передают друг другу какие-то бутерброды, а потом все дружно идут в заплывы.

Уже какой-то дядька с репродуктором бегает по пляжу: что-то кричит каждому в ухо. А Машка катает меня маленького по песку (я не даюсь одевать панамку), я не хочу! Потому что — потом в свою детскую коляску и — послеобеденный сон! А мне интереснее носиться со всеми, люди уже бегут не понарошку — они пинаются, вопят — где-то кричит оставленная без присмотра музыка.

— Спать, Козленок. Спа-а-ать! — Орет Машка и, наконец-то, запихивает меня и в панамку и в коляску: ловко, сразу.

Ага! Вот она отвернулась, бежит к веселому морю, где плавают счастливые люди…А я — САМ! иду, нет — я плыву, раздвигая сгустившийся воздух. Из самого пекла — в самую тень. Гигантский рукав накрыл берег: и стало темно. И этот УДАВ подполз ко мне — и медленно стал виться кльцамиг, загоняя в свой несметный желудок…И вдруг он встал на дыбы, этот новый хозяин берега и, живой жужжащей колонной пошел к морю, сметая хвостом все лишнее в свою утробу. И я уже был внутри: в странной пустой норе. Больше всего я боялся потерять свою лихую панамку с бегемотиками. Без нее — солнышко напечет, и головке будет бо-бо. Целая СТАЯ песка (бубнящая, скрипящая, орущая…вот!) кружилась вокруг, раскачивая УДАВА. И сквозь гул до меня донеслось: «Где ты, Козленок?»

А я все ждал, когда закончится глупая сказка.

Я закрыл панамкой лицо.

Я открыл лицо: страшная серая туча. Я в коконе. Кокон — живой. И я заревел в панамку.

…Наверно, я кого-то разжалобил. Меня вдруг сильно тряхнуло — и вылущило, как горошину из стручка. Цепляясь за вокруг руками, размахивая «бегемотиками», я вдруг увидел себя одного — над целым океаном света. И мне предстояло долго и страшно погружаться все нижу и ниже.

Вот оно

Гроза. Началось…

Я дернул рубильник и «вернулся». Пора закрывать окна…

И Машка не спит. Девчонки — все с приветом: и кавалер не нужен, а все обидно, что он с другой. Да еще — с лучшей подругой»!

— Да что ты возищься? — Нервничает она.

А вот теперь — точно не закрою! (Это мой мир — за окном…)

Машка отчего-то дрожит. С виду не понятно, но я знаю. Я чую.

— Данька, ты видишь? — Спрашивает она шепотом. — Что это?

— Спутник, наверно…

— Две луны над горизонтом?

— Все в мире