Лабиринт в пустыне - Мария Рашова

меня в лицо, так что тут говорить? Тот, кто предупрежден — вооружен. Я был вооружен. Так и сейчас, я помолился и выпил чашку, чтобы успеть сделать пару дел, пока на уныние действует это противоядие. Жить такими отрезками весь день я привык. Кто-то начнет орать, что я «кофейный маньяк» и кидаться в меня камнями, да ну и пусть. Дело-то не в кофе, а в молитве.

Я допил, блаженное тепло растеклось по моему телу, энергия наполнила до кончиков пальцев. Я был готов на подвиги. Негоже Илье Муромцу лежать на печи, когда уже за ним пришли трое старцев и просят испить воды, ох негоже. А я чувствовал, что за мной уже пришли. Это чувство невозможно было ни с чем спутать, каждый светлый безошибочно скажет, когда за ним «трубит труба». И я знал и прекрасно чувствовал, что сигнал был подан. Эх. Каждый раз перед битвой я чувствовал свою слабость и то, что я не достоин сражения и не достоин победы. Во мне не было липкого страха, нет. Во мне было уныние. Я уже заранее унывал, даже еще не зная, не в силах даже предположить исход битвы. Я был похож на воина, который от страха поражения заранее завязывает сам себе глаза перед битвой. Но, тем не менее, трудно было бы найти на поле сражения более яростного воина. Даже с завязанными глазами я умудрялся рубиться так, что к концу битвы мой конь был по колено в крови и трупах моих врагов. Я был яростен, да и сама структура темных была мне омерзительна. Я чувствовал их по запаху, их, продавших свои души. Я мог стоять в вагоне метро и ощущать их запах. Слава Всевышнему, до сей поры я мог сдерживаться и не нападать на них в ту же самую секунду, как я понимал, что передо мной темные. Мы сохраняем нейтралитет при встрече. Не мне судить. Вот, представим, что я наброшусь на них, порублю в щепки, а потом этот темный за 20 секунд до своей смерти исповедуется и покается в своих грехах так, что будет прощен, а на мне останется висеть этот грех. То есть этот раскаявшийся чувак попадет в Рай, а я из-за него сгрохочу в ад? Оно мне надо? Бог оставляет возможность попасть в Рай для каждого, для самых погибших душ. Он всех ждет с распростертыми объятиями. Для него нет исключений: он любит и ждет всех. Так что остается терпеть темных так же, как Отец наш терпит наши косяки. До самого момента смерти есть шанс всем попасть в Царство небесное, для всех двери открыты. Так что я терпел, терпел, даже если передо мной стояли темные в 2-х сантиметрах от меня, зажатые в час пик в вагоне метро, дышали мне в лицо. Я терпел и думал: «Зачем то ведь Бог создал вас? Какими прекрасными детьми вы были. Наверняка в вас есть что-то хорошее, что-то, что вложил в вас Бог, просто это в глубине души и этого не видно». Терпел и молился, чтобы Бог дал мне сил вынести их в двух сантиметрах от моего лица. Каждый из нас не в праве инициировать сражения без соответствующего сигнала сверху. Так что я научился терпеть темных перед самым моим носом. Мне бы еще самую малость: перестать себе самому ставить подножку, победить уныние, ведь идти в бой слепым — не самое лучшее решение. Кто-то борется всю жизнь с чревоугодием, кто-то разводится в пятый раз, и никак не возьмет в толк, что виной всему его блуд, кто-то думает, что победил гнев, но тот выскакивает каждый раз перед ним в любой автомобильной пробке. Мою тварь, отравляющую мне жизнь, звали уныние. Остальные грехи я научился кое-как побеждать, но эта сволочь, такое ощущение, имела несколько жизней, как кошка. Монашеский грех. Монахи победили гнев, чревоугодие, гордыню, блуд, сребролюбие, мшелоимство и прочие смертные грехи. Но эта тварь прилетает каждый вечер к ним и поет им всю ночь, что все их молитвы зря, Бог их не слышит, вся жизнь, проведенная в молитве — напрасна, и, вообще, надо было развлекаться, как все. Потому монахи и не спят по ночам, молятся, отгоняя эту тварь. Казалось бы, ну погрустил ты, ничего такого. Но стоит тебе отвернуться, пропустить этот грех, и в следующий момент твои глаза увидят, как твои руки ставят табуретку и привязывают веревку к потолку. Вот почему это все так страшно. Можно обожраться, раскаяться, исповедоваться, и вот ты чист. А кому ты исповедуешься, если ты уже летишь вниз с 10го этажа? Поэтому каждый монах знает, чем чревата эта пакость, и борется с ней так, как не боролся ни с одним из его искушений. Эта тварь масштабнее других грехов и требует серьезного подхода. Мне смешно, когда психологи с умным видом выписывают антидепрессанты — на время, может и будет улучшение, но беса уныния не смогут отогнать эти веселенькие таблетки. Колеса выписывают, чтобы оправдать безумную стоимость психолога в час, как то же он должен вам дать понять, что вы потратили эти бешеные бабки не зря. Вера изгоняет бесов из человека, психолог же учит, как с ними уживаться. Оно вам надо? Эта жилплощадь внутри вас должна быть занята исключительно вашей душой, бесовские райдеры не должны там нагло и беспардонно проживать. Только Бог разрешает узы греха, только Он разрубает цепи, только Он освобождает людей из бесовского рабства. Молитесь, просите, и обрящете. Ищите, и найдете. Стучитесь в двери, и вам откроют.

Я вышел из хипстерского кафе в полупрозрачную морось. Я был накачен энергией, еще час я могу быть активным и продуктивным. Целый час я буду походить на счастливого человека, да так, что никто и не догадается, что у меня внутри. «Соберись, тряпка», — твердил я себе, глядя, как мои новые ботинки бредут по московским лужам и гадая, когда же вода просочится в них. «Ну же, ну же, ты справишься», — говорил я сам себе. Если бы я еще мог понять, что именно небо ждало от меня, чего хотело? Меня отправили искать клад, но даже не сказали хотя бы примерно, где он был закопан, а, самое ужасное, я не знал, существует ли он вообще где-то еще, кроме моего воображения? Я был собран, я был наполнен энергией еще целый час, времени было навалом. Спустя час на меня навалится черная тоска, но пока я мог что-то делать, я соображал, я был готов