Джон Норман - Пираты Гора

— Я — из Трева, — пожал он плечами. — Этим, по-моему, все сказано. Пожалуй, он был прав.

— Дайте мне стрекало для тарнов, — сказал я.

Он протянул мне оружие.

Я сбросил с плеч адмиральский плащ и с удовольствием накинул на себя предложенную одним из матросов ветровку.

С неба начал срываться мокрый снег.

Тарн вряд ли способен удалиться от берега настолько, чтобы потерять его из виду. Тут бессильно даже стрекало. Вот почему птиц доставили сюда с кожаными колпаками на головах. Поскольку инстинкты требовали от них всегда находиться от земли в пределах видимости, я даже не представлял себе, как они себя поведут сейчас, в окружении воды, когда колпаки будут сняты. Возможно, их вообще не удастся заставить покинуть корабль. А может быть, потрясение окажется для них настолько сильным, что они просто потеряют рассудок. Я знаю, тарны сбрасывали с себя наездников, пытавшихся заставить их перелететь Тассу. И все же я надеялся, что тарны, оказавшись посреди моря внезапно для себя, сумеют каким-то образом приспособиться к обстановке. Надеялся, что высокий интеллект птицы, брошенной в совершенно неожиданные, экстремальные для нее условия, возьмет верх над природными инстинктами.

Вскоре мне предстояло узнать, насколько мои надежды были оправданы.

Я взобрался в седло тарна, на голове которого не было кожаного колпака. Птица ответила пронзительным криком, и я крепче пристегнул ремни безопасности. Стрекало висело у меня на запястье правой руки. Ветровик я обмотал вокруг шеи.

— Если мне удастся удержать ее под контролем, — сказал я Теренсу, — следуйте за мной и придерживайтесь полученных инструкций.

— Может, все же мне полететь первым? — спросил тарнсмен из Трева.

Я рассмеялся.

Что, интересно, может заставить некогда бывшего тарнсмена из Ко-ро-ба, города Башен Утренней Зари, уступить первенство кому-то там из Трева, своему традиционному врагу?

Но я ему этого, конечно, не сказал.

Я просто сказал:

— Нет, не нужно, — и жестом приказал снять с правой лапы птицы удерживающие ее цепи.

Через луку седла у меня была перекинута пара наручников и моток веревки. Я заткнул их за пояс и натянул поводья.

Одним мощным ударом крыльев тарн вытолкнул свое тело из трюма. Он выбрался на палубу, сложил крылья и, осмотревшись, пронзительно закричал. Остальные десять птиц в трюме испуганно завозились, грохоча тяжелыми цепями.

Порывы ветра бросали снег прямо в лицо.

Я снова осторожно натянул поводья, и птица, широко взмахнув крыльями, опустилась на длинную рею грот-мачты.

Голова ее была высоко поднята, каждый мускул ее вздрагивающего тела был напряжен. Она долгое время вертела головой, тревожно вглядываясь в безбрежные просторы.

Я не торопил ее.

Я поглаживал ее по шее и тихо разговаривал спокойным доверительным голосом.

Затем я снова натянул поводья.

Птица не двинулась с места; ее лапы намертво сомкнулись вокруг реи.

Стрекала я не трогал, продолжая поглаживать птицу и разговаривать с ней.

Прошло еще несколько минут.

И тут я внезапно рванул поводья и испустил громкий боевой клич. Хорошо тренированная птица рефлекторно оторвалась от насеста и широкими взмахами крыльев стала набирать высоту.

Я снова был в седле!

Птица поднималась, пока я не отпустил поводья, и затем начала кружиться над морем. Ее движения были такими же быстрыми и уверенными, словно она описывала круги над горными вершинами Валтая или каналами Порт-Кара.

Я проверил, как она слушается поводьев. Реакция была точной и быстрой.

И вдруг я совершенно неожиданно почувствовал, что птица дрожит от радостного возбуждения, испытывая новые, неизведанные для нее ощущения полета над этой грозной, бескрайней, пугающей и манящей стихией.

Я видел, как внизу, на кораблях, уже начинают снимать колпаки с остальных тарнов и распускать ремни на их наклювниках. В седла на спинах птиц взбирались наездники. Я видел, как птицы поднимались на палубу, как привязывались к тянущимся от их седел веревкам матросы, показавшие себя лучшими меченосцами. С луки седел каждого тарнсмена гроздьями свисали бурдюки, заполненные тарларионовым маслом и заткнутые также пропитанными маслом тряпками. В нужный момент, я знал, эти тряпки послужат надежным фитилем для наших зажигательных бомб.

Вскоре позади меня летела уже сотня наездников. На веревках, свисающих с их седел, покачивалось по пять вцепившихся в них матросов.

Сверху мне хорошо было видно, как врезались с флангов в группу судов противника карабли Чанга и Нигеля, тесня их ближе друг к другу.

Внизу, в самом центре остатков вражеской флотилии, я заметил громадный, гребцов на двести, корабль главнокомандующего, с парусами желтого цвета — государственного цвета Тироcа. С обеих сторон от него, спереди и сзади, покачивалось по десять охраняющих его тарнских кораблей.

Это был корабль Чембара.

На борту у него, помимо гребцов, которые, конечно, были свободными людьми, наверняка находилось еще не меньше сотни лучников, сотни матросов и, наверное, такого же числа офицеров и вспомогательного персонала.

Я натянул поводья. Тарн начал терять высоту.

Флагманский корабль сразу же оказался в сaмом центре кружащихся вокруг него, спускающихся птиц.

Мой тарн опустился прямо на кормовую палубу корабля.

Я выбрался из седла и обнажил меч.

Изумленный, стоявший на капитанском возвышении Чембар, убар Тироcа, Морской Слин, тоже вытащил меч из ножен.

Я сoрвал с плеч закрывающий лицо ветровик.

— Это ты! — вне себя от ярости закричал Чомбар.

— Да, это я. Боск, капитан из Порт-Кара,

Наши клинки встретились.

За спиной я слышал боевые кличи и вопли, лязг оружия, cвист рассекающих воздух стрел. Это мои матросы, мой воздушный десант опускался на палубу корабля и вступал в бой с его охраной.

Птицы кружились над кораблем непрерывно, зависая над ним лишь на то короткое мгновение, что требовалось матросам, чтобы перерубить удерживающую их веревку, и тут же уступали место следующей. Птицы, освобождавшиеся от своей ноши, устремлялись к соседним кораблям, на которые тарноводы сбрасывали заполненные тарларионовым маслом горящие бурдюки. Я не думал, что эти зажигательные бомбы смогут нанести какой-либо существенный урон, но на определенный эффект все же рассчитывал. Планируя эту атаку, я в основном полагал, что она окажет довольно сильное психологическое воздействие на неприятеля своей неожиданностью, посеет в нем страх перед непривычными для него способами ведения боя, деморализует его и внесет в его ряды панику и неразбериху, которые многократно усилятся потерей им главнокомандующего.