Графиня фон Мален - Борис Вячеславович Конофальский

вместе. Поганые еретики, сволочь, торгаши. – Тут кавалер, нагнувшись, схватил гостя за плечо, подтянул ближе к себе, заглянул ему в лицо и щелкнул пальцами перед носом Коэна. – Вот так пальцами щелкну и буду знать их имена. Это не я не знаю, с кем связываюсь, это они не знают, с кем связываются. – И взгляд его в это мгновение так холоден был, так страшен, что Коэн попытался отстраниться, но кавалер держал крепко. – Что твои купчишки мне сделают? Войну затеют? Горцам еще денег дадут? Это им дороже потерянного серебра станет, много дороже. А если я еще и побью горцев? Тогда вообще, считай, деньги на ветер кинули. Или что, сеньору моему на меня пожалуются? – Кавалер только усмехается. – Что еще? Убийц наймут? Так это им денег не вернет, а я про то опять же узнаю. И такое им устрою, что они кровью блевать будут, а их дети язвами изойдут. Ну, говори, жид, чего еще мне бояться от твоих влиятельных людей?

– Коли так, то нечего вам бояться, господин рыцарь, – разумно предположил гость, вставая.

– Ну а раз ты так считаешь, то иди и напиши дружкам своим про это, – успокаиваясь и выпуская гостя, произнес генерал. – Ступай, пиши. Дурак старый! Бог свидетель, ждал тебя как гостя желанного, а теперь видеть тебя не хочу. Убирайся.

Наум Коэн уходил, кланяясь и кланяясь, чтобы больше не злить яростного генерала. А когда ушел, кавалер откинулся на спинку стула и вздохнул: «Жаль, что ушел. Я уже думал, что он хоть малость поторгуется за серебро. А он о том и словом не обмолвился, наверное, взялся для купчишек это серебро у меня отобрать за долю для себя. И не вышло. Вот купить и не попытался. И опять я ярился, готов задушить уже был вора этого. А гнев – это грех. Агнес и монах в один голос велят держать себя в руках. А как тут удержишь? Один воры вокруг. Одни воры».

Как стало темнеть, поехали в купальни. С Волковым из молодых господ были Георг Румениге, Рудольф Хенрик, Людвиг фон Каренбург, самый юный из всех Курт Фейлинг и, конечно, тот, кто брался устроить вечер, – Стефан Габелькнат. В охрану кавалер взял сержанта Хайценггера и четверых гвардейцев.

Ночь стояла теплая и тихая, безветренная. До купален доехали, когда уже на небе появилась луна. Въехали в ворота, в большой двор. Красивое большое здание со множеством больших окон, из которых лился свет и едва-едва слышно доносилась музыка.

У ворот их встречал богато одетый господин.

– То Карл, наш распорядитель купален, – сказал Габелькнат, помогая Волкову спуститься с коня. – Карл, дамы прибыли?

– Отчасти, господин. Лишь четыре пока, они в главной зале, – отвечал тот с поклоном.

Молодые люди заметно волновались, шутили, толкались, поправляли одежду и прихорашивались, вели себя, как и положено молодым людям перед встречей с женщинами. А Волков не прихорашивался. Он уже был далеко не молод, раны старые на лице и голове, хромота… Что тут поделать? Дамам придется принять его таким, каков есть.

При входе его встречали сразу несколько людей. Все низко кланялись. Габелькнат сразу представлял их кавалеру:

– Мейстер Маркус, глава наших музыкантов.

– Что господин генерал желают слушать? – спросил музыкант.

– Веселое, – отвечал кавалер, даже не задумываясь, – только веселое, и еще играйте танцы, и пусть барабаны бьют потише, они мне на войне надоели.

– Все так и будет, – с низким поклоном произнес мейстер Маркус и ушел.

– Наш виночерпий, Габриель, – продолжал Габелькнат.

– Вин у нас целый погреб, с какого изволите начать вечер?

– С токая, и мадеру поставьте на стол, херес тоже.

– Это всё вина крепкие, дамы могут и захмелеть, – предупредил виночерпий.

– То и надобно, – отвечал кавалер. – Впрочем, поставь то, что любят дамы.

Тут он увидал еще одного человека в летах. В хорошей одежде, с большой плоской шкатулкой под мышкой, тот низко кланялся генералу.

– А это кто? Может, лекарь какой? – спросил кавалер у Габелькната.

– То ювелир, Шнейдер. Мы дозволяем ему тут у нас торговать.

– Ювелир торгует в купальне? – удивился кавалер и спросил у Шнейдера: – Неужто у тебя тут что-то покупают?

– Так иногда случается, господин генерал, – снова кланялся ему ювелир и при этом улыбался.

После кавалера провели в большую залу с неглубоким бассейном и множеством ванн, деревянных и каменных. У бассейна уже был накрыт богатый стол, и за ним сидели четыре дамы.

– Я же просил больше женщин, – произнес Волков негромко, внимательно разглядывая дам.

– Не волнуйтесь, сеньор, будет больше, не все еще приехали, – обещал Габелькнат.

И вправду, тут же в зал вошли еще две девы в замысловатых головных уборах, и даже это были не все – пока генерал знакомился с красавицами, пришла еще одна, а пока все рассаживались, в залу впорхнули еще две совсем молодые девицы лет пятнадцати-шестнадцати.

– Сабин, а где же ваша вечная подруга Эльвира? – воскликнул Габелькнат, вставая и приглашая опоздавших за стол.

– Ах, простите нас за опоздание, господа, – отвечала бойкая и вправду юная блондинка Сабин, – ждали, когда стемнеет, чтобы сбежать из дома, а Эльвиру, подругу нашу, схватил отец, он у нее строг, думаю, достанется ей, будет ей косы драть. Но ничего, вот я вам, господа, привела новенькую. Это Сусанна. Давно меня просила взять ее в купальни.

Такая же юная и такая же красивая, только темненькая, Сусанна покраснела. Впрочем, Габелькнат не соврал, дамы были действительно хороши, ни рыхлых, ни тощих, ни рябых не было, только красивые, одна к одной, как на подбор. И красоты они были самой разной, и лет самых разных – от совсем юных, как изящная и легкая Сабин, до умудренных опытом, солидных тридцатилетних матрон.

А тут и музыка заиграла, лакеи понесли горячие кушанья на стол, стали разливать вино. Умный господин Фейлинг, вспоминая пиры в военных лагерях, на которых присутствовал, даром, что был тут самый молодой, встал и предложил тост за генерала, велел пить до дна.

И все выпили тост за генерала до дна, слуги тут же вновь наполнили бокалы. Дамы и господа стали брать себе еду, а одна очень-очень приятная госпожа, которую звали Эмилия, встала и, подойдя к господину Фейлингу, что сидел по левую руку от генерала, весьма бесцеремонно его попросила:

– Уступите мне место, юный господин, будьте добры.

Она скорее повелевала, чем просила, но делала это с очаровательной улыбкой.

Конечно же, тот уступил ей, уступил безмолвно, еще бы, она в матери ему при случае сгодилась бы, а дама, сев на его место, улыбалась теперь Волкову, взяла нож, вилку, отрезала