Джон Норман - Гвардеец Гора

— Я так и сделаю, — спокойно ответил я.

— Да, господин, — сказала она, дрожа.

Я держал ее в своих руках, глядя ей в глаза. Она с любовью смотрела на меня.

— Мне не нужно ни о чем беспокоиться в течение пяти дней, — сообщил я ей. — Я думаю, это дает нам время познакомиться поближе.

— Мне казалось, что мы уже довольно хорошо знакомы, господин, — улыбнулась она, — и близко.

— Я даже не знаю твоего имени, — заметил я.

— Ты еще не дал мне имени, — рассмеялась она.

— Я хочу знать миллионы вещей о тебе, — проговорил я.

— Я твоя закованная в цепи рабыня, — сказала она. — Что еще тебе надо знать?

— Все, — сказал я.

— Способности моего языка и пальцев? — спросила она.

— Все, — повторил я, — даже твои мельчайшие движения и самые простые вещи.

— Ты хочешь владеть всей мной, не так ли? — снова спросила она.

— Я и так владею всей тобой, — ответил я. — Только теперь мне становится любопытно узнать, чем я владею.

— Ты желаешь исследовать природу твоей собственности? — спросила она.

— Да, — подтвердил я.

— Я — девушка и рабыня, и я люблю тебя, — сказала она.

Я поцеловал ее.

— Я могу сообщить тебе мои размеры, — продолжала она, — и размер моего ошейника, и размеры моих браслетов для запястий и лодыжек, которые будут мне впору. Меня заставили запомнить эти вещи перед моей первой продажей.

— Я испытываю искушение увлечься тобой, — произнес я.

— Рабыней? — спросила она.

— Несомненно, — сказал я, — мысль, конечно, глупая.

Она внезапно вытянула губы и поцеловала меня сильно и нежно, довольно бестолково, почти в отчаянии.

— Я почти таю от любви к тебе, мой господин, — проговорила она. — Я знаю, что моя воля ничего не значит, но я прошу овладеть мной.

Тогда я снова, на этот раз нежно и не спеша, овладел ею.

Я посмотрел на спящую девушку, свернувшуюся на мехах любви, такую маленькую и соблазнительную, в тяжелом ошейнике, прикованную к кольцу для рабынь.

В комнату просачивался свет утра, пробиваясь сквозь ставни. Снаружи было тепло и ярко. Мы допоздна спали. Я спускался вниз за едой. Я мог слышать птиц в саду.

Я толкнул ее в бок.

— Просыпайся!

— Ой! — сказала она, гремя цепью.

— Поза! — приказал я.

Она быстро приняла позу угождающей рабыни на мехах любви, подняв голову вверх, с прямой спиной, сидя на пятках, руки на бедрах.

— Ты ударил меня, — сказала она.

Я надел на нее наручники, заведя руки за спину, ударом свалив ее на бок на меха любви. Она посмотрела на меня с мехов, широко открыв глаза, с окровавленным ртом. Затем снова приняла позу угождающей рабыни.

— Прошлая ночь, — проговорила она, — ничего не значила? Конечно, ты любишь меня.

— Молчи, рабыня, — приказал я.

Я поднял кнут.

— Меня накажут кнутом? — спросила она.

— Если мне захочется, — ответил я.

— Да, господин, — сказала она.

Я протянул ей кнут со сложенными кистями. Она поцеловала его, содрогнувшись, и я положил его на Кровать.

Я пододвинул к ней бронзовый горшок. Дойдя до конца своей цепи, она могла достать его.

— Оправься, — велел я ей, — лицом ко мне.

— Да, господин, — сказала она и, пятясь к горшку и присев над ним, сделала свои дела.

Я наслаждался, что заставил ее совершить этот простой, обыденный акт в моем присутствии.

— Я — рабыня, не так ли?

— Да, — ответил я.

Затем я отодвинул горшок в сторону и дал ей миску воды и тряпку, чтобы она могла освежиться. Когда она сделала это, я убрал миску и тряпку в сторону. Тогда она снова встала на колени в позу угождающей рабыни. Тяжелая цепь свисала у нее между грудей.

— Доброе утро, — сказал я ей.

— Доброе утро, господин!

Я покормил ее с рук фруктами, которые принес из кухни.

— Ты ударил меня, — проговорила она.

— Есть возражения? — поинтересовался я.

— Нет, господин, — ответила она. — Ты можешь делать со мной что пожелаешь.

Я протянул ей финик, и она нагнулась вперед, вытягивая закованную в цепь шею, пытаясь достать его, но я отодвинул руку. Тогда она снова встала на колени, выпрямив спину. Получит она финик или нет, зависело от меня. Потом я положил его ей в рот.

— Мой господин кормит меня, — прошептала она. — Рабыня благодарна.

Я поставил неглубокую фарфоровую тарелку с водой на пол и указал на нее.

Она попила из нее, опираясь на руки и колени, лакая как слиниха.

— Мой господин поит меня, — сказала она, стоя на четвереньках и глядя на меня. — Рабыня благодарна.

В такой простой горианской манере, кормлением с рук и подачей воды на пол, без разрешения использовать руки, я продемонстрировал ей, что ее еда и питье, такие естественные вещи, все — под моим контролем.

— Теперь ты можешь сесть, прислонившись к ножке кровати, — разрешил ей я.

— Да, господин, — сказала она.

Я присоединился к ней. Затем мы поели, беря с подноса финики, и кусочки ларма, и пирожные. Мы завтракали и болтали.

Приятно завтракать в постели, так сказать, с обнаженной молодой дамой, особенно если она прикована цепью за шею к твоему кольцу для рабынь.

Мы болтали о многих вещах, включая нашу прошлую жизнь на Земле и наши впечатления об университете. Она была говорлива и оживленна.

— У меня есть сюрприз, — сказал я ей.

Я принес из кухни сосуд с черным вином, с подогретым сахаром и чашками с ложками. Я также принес маленькую миску с сухим молоком боска. Сливки у нас закончились накануне, и, так или иначе, они бы не сохранились до утра. Если бы я захотел сливок, мне бы пришлось идти на рынок. Кстати, в моем доме, как в большинстве горианских домов, нет сундука со льдом. На Горе мало холодильников. Обычно пища сохраняется либо в сушеном виде, либо засоленной. Некоторые холодильники, конечно, все же существуют. Лед нарубается с прудов зимой и затем сохраняется в ледниках, под опилками. Можно сходить в ледник или заказать доставку льда в специальных вагонах. Большинство горианцев, конечно, не могут себе позволить роскошь использовать лед летом.

Девушка приготовилась прислуживать мне.

— Я полагаю, господин предпочитает черное вино «вторая рабыня», — проговорила она.

— Да, — сказал я.

Я наблюдал за тем, как она наливает напиток. Она делала это так аккуратно, почтительно, стараясь не пролить ни капли. Я заметил, как выступают ее груди. Как прекрасно, когда тебе прислуживает красивая женщина.

— Здесь две чашки, — прошептала она.

— Одна для тебя.

— Черное вино дорого.

— Налей себе, — велел я.