Подземелье - Ваня Мордорский

— Да… — протянул он, — Я уже и позабыл как выгляжу. У тебя дар, малец. И думаю тут дело не в твои обновленных глазах.

Зур’дах довольно поглядывал на рисунки.

— Но рисунки тебе не помогут выжить в подземельях. Сейчас я передохну немного, и пойдем учить тебя действительно полезным умениям.

Гоблиненок скривился от такого продолжения, но похвала была приятна.

Жаль, — подумал он, — мама не видит как я теперь рисую. Его глаза теперь, даже без включения, стали лучше запоминать правильные пропорции и очертания.

В следующие несколько дней, в свободное от изучения жуков время, которое включало в себя и активацию глаз, — гоблиненок рисовал. Он отрисовал остальную троицу детей, и…Кайру.

Придя в очередной раз за нужными ингредиентами для знахарки, она застыла, внимательно рассматривая появившиеся за несколько дней рисунки на полу.

Она, какое-то время не решалась попросить нарисовать и ее, но увидев как Зур’дах рисует одного из детей-изгоев — не смогла удержатся.

— Нарисуй и меня тоже. — смущаясь и немного робея попросила она.

Ей тоже захотелось увидеть себя изображенной.

Зур’дах, скрывая радость, праздновал свою маленькую, как он считал, победу.

Первые линии вышли смазанными, — рука немного дрожала, но потом вытерев ладонью неудачное Зур’дах начал заново.

Несколько десятков мгновений, он просто любовался смущающейся от такого пристального взгляда Кайрой. Так долго и непрерывно он еще ни разу не смотрел на нее, но затем…Затем он уже не любовался, а занимался тем, что переносил линии которые замечали глаза на пол перед собой. Эмоции исчезли, остались только линии и пол на которых они появлялись. Он вообще забыл кто сидит передним, что это Кайра которая ему нравится. Сидело просто существо, которое он пытался срисовать.

Вокруг расселись дети-изгои, которые раззявив рты, наблюдали за его работой.

Через час рисунок был закончен, и Кайра просто засияла от радости. Да и сам Зур’дах был тоже доволен рисунком.

С этого момента между ними словно исчезла какая-то незримая преграда. Без всей этой компании Саркха, она сама начала с ним разговаривать, будто это была совсем другая Кайра, не та что гуляла с этими извергами.

С интересом расспрашивала детей-изгоев, и про Окраины, и про Испытание, про все то, чего она не видела, но видел либо Зур’дах, либо эти дети.

Наконец-то в его жизни появилось что-то приятное, думал Зур’дах. Что-то изменилось к лучшему. Он теперь не один.

Глава 41

Зур’даху теперь было что рассказать Кайре, и он рассказывал. Даже немного преувеличивал опасности, которые пришлось преодолеть во время Испытания. Хотя и те, что случились на самом деле, были более чем на грани жизни и смерти. Вот только в пересказе пережитое звучало не так страшно и опасно, как было на самом деле.

Почти сразу же Кайра перезнакомилась со всеми четырьмя детьми-изгоями, которые теперь не отлипали от Зур’даха. Некоторых из них гоблиненок нарисовал по нескольку раз, особенно маленькую Каю, которая часто просила ее рисовать, а он отказать не мог. Впрочем, ему и самому было интересно пытаться рисовать все лучше и лучше.

Но больше всего он хотел нарисовать маму.

И несколько дней собирался с силами, чтобы это сделать. Вот так сразу начать он не мог. Каждое воспоминание о ней сопровождалось пронзительной болью в сердце, которое тут же начинало биться неровно, громко, гулко. И слезы…сдержать слезы он пока не мог, как ни стискивал зубы или кулаки — это не помогало.

Некоторое время он пытался привыкнуть к этому, потому что именно попытка вспомнить лицо вызывала наибольшую боль, обычные воспоминания такими болезненными не были.

И…что было не менее важно — он не хотел чтобы кто-либо видел как он ее рисует. А значит, нужно умудрится выгадать момент, когда поблизости нет ни Драмара, ни остальных детей. Первые попытки он предпринял через несколько дней, сразу после того, как собрался с силами.

Изобразить маму так, как он помнил, было сложно. Потому что она вообще не вспоминалась одним только лицом, — она помнилась целиком: улыбкой, слезами, раздраженностью, криком, лаской — всем вместе. Да и он вдруг понял, что никогда специально и пристально не всматривался в ее лицо. И теперь вспомнить, как именно оно выглядело, как выглядели губы, глаза, щеки по отдельности — стало невероятно сложно. Любые детали смазывались и перед внутренним взором вставало лицо мамы, которое он тем не менее, не мог рассмотреть.

Я же не мог забыть ее лицо!

От злости он не раз колотил кулаками пол. Зур’дах никак не мог понять, почему не может вспомнить лицо матери так, чтобы нарисовать его. Несколько десяток попыток, и все неудачи.

Только еще через день, когда он подуспокоился и находился в необычном, отрешенном состоянии, получилось ровно то, что нужно. Линии выходили из под рук легко, и в том, что получалось, гоблиненок наконец узнал знакомые и родные черты матери. И вот когда эти черты всколыхнули память, мозг уже сам подкинул все остальное, все те мелкие детали лица, тени, полутени, которые до того отказывался вспоминать.

В какой-то момент он перестал добавлять что-либо на рисунок, боясь испортить то, что уже получилось.

Поднявшись с пола, он наконец взглянул на рисунок с высоты. Похоже…очень похоже. Он улыбнулся.

Если б сам Зур’дах не знал, что это его мама, то просто сказал бы, что на полу изображена невероятно красивая гоблинская женщина.

— Кто это? — пропищала выглянувшая из-за его спины Кая.

Гоблиненок вздрогнул.

Маленькая Кая везде и всегда пробиралась незаметно и тихо, как паук. Он не сразу ответил. Увидев что это всего лишь Кая, он на некоторое время вернулся мыслями к рисунку, отыскивая в нем неточности.

Чуть запоздало, он ей ответил:

— Это мама.

Кая промычала что-то в ответ.

— А где она? — спросила она затем.

У Зур’даха словно ком в горле застрял. Произнести, что мама умерла мешало