Рука Короля Солнца - Дж. Т. Грейтхаус

– За что его можно любить?

Она поставила свою чашку и заговорила очень медленно:

– Он был красивым и умным. Такого ума, как у него, я не встречала ни у кого, и, хотя он никогда не отличался склонностью и даром к поэзии, простота его выражений поразила меня в самое сердце. Он защитил меня, когда в наш город пришли солдаты, которые забирали женщин, и потом, когда охотились на семью Хитрого-Лиса.

– Ты вышла за него, чтобы защитить себя? – Я посмотрел на нее, приготовившись бросить вызов, но она отвернулась к окну.

– Нет. Я уже ждала ребенка, тебя. Он жил в Найэне и был купцом, задолго до того, как империя прислала сюда свои армии. – Когда она снова на меня посмотрела, ее гнев уступил место тихой печали. – Впрочем, я знала, что они придут. Твой отец показал мне логограммы, и я изучала карты. Империя разрасталась, и я понимала, что рано или поздно она нас поглотит. Твоя бабушка и дядя хотели отомстить за себя и восстановить Солнечный трон. Пустые мечты. Завоевание было неизбежно. Но ты стал бы одним из них через отца и получил самое лучшее образование, какое он мог себе позволить. Я думала, что, возможно, наша семья могла сохраниться – даже процветать – в новом мире.

– Ты сдалась еще до того, как началось сражение.

– Это бабушка вложила в твою голову такие мысли? Видеть мир вокруг себя как сражение? Мир меняется, Ольха. И мы должны измениться вместе с ним, чтобы выжить.

– Кто лучше меня подходил для их мира? – почти крикнул я. – Я получил их образование и сдал экзамены. Я сражался за них на Севере и смотрел, как мой лучший друг – каких у меня, наверное, уже никогда больше не будет, – был сломлен и убит! – Чашка у меня в руке треснула, я поставил ее на стол и прижал большой палец к порезу. – Я не хотел становиться их врагом, мама. Это они выступили против меня со своим оружием.

Мои слова на мгновение повисли в воздухе. Она сделала глоток чая, потом сложила на груди руки и откинулась на спинку стула.

– Твоя бабушка тоже видела преследование и врагов в каждом их действии.

– А ты слепа! – Я стукнул кулаком по столу и сжал зубы от вспыхнувшей боли, когда понял, что это моя левая рука. – Ты забыла, что они сделали с твоим отцом?

– Какое это имеет отношение к тебе? – не смогла сдержаться она. – Мне не следовало позволять ей тебя учить. Мудрецы знают, я пыталась… – Ее глаза переместились с моего лица на руку, где сквозь повязку просочилась кровь и капнула на стол.

– Ничего серьезного, – сказал я. – Когда мне стало ясно, что империя ценила меня лишь в качестве инструмента, я срезал тетраграмму со своей ладони.

– О, Ольха. Зачем? – Она взяла мою руку в свою. – Мы все являемся чьими-то инструментами. Часто сами того не знаем, но всегда. Ты читал писания мудрецов. Мы служим чему-то, но не себе.

Я отшатнулся, меня неожиданно наполнила ненависть к ней. Она не видела жестокости, даже по отношению к собственному сыну. Меня посетила не менее жестокая мысль, которая слетела с моего языка.

– Зачем ты меня родила, мама? – спросил я.

Ее спина и плечи напряглись, но она взяла себя в руки, и на ее лице появилось выражение материнского беспокойства.

– Что за вопрос? Я любила твоего отца, и мы хотели ребенка.

– Но только одного? А если бы я умер? Первые годы самые опасные, не так ли? Многие сиенские жены мечтают родить своим мужьям двух или трех сыновей, а некоторые в процессе рожают много дочерей.

– Мы пытались…

– Правда? – Мстительность сделала мой голос резким, несмотря на нахлынувшую глубокую печаль. – Он мог выгнать тебя, когда пришли солдаты. Так было бы проще и, вне всякого сомнения, безопаснее. Но ты родила ему сына, и это изменило твой статус, возвысило в его глазах…

– Глупый сын пытается заглянуть в спальню родителей, – сердито перебила меня она, но я не сдавался.

– Мы все являемся чьими-то инструментами, не так ли? Он послужил твоей цели, а ты – его, я же вам обоим, каждому по-своему.

– Убирайся. – Ее голос был ледяным, глаза превратились в два куска железа.

– Ты готова отказаться от единственного сына? – спросил я. – Впрочем, полагаю, теперь я стал скорее обузой, чем ценным приобретением.

– Как она тебя назвала? Глупый-Пес? – Мать встала, плечи и руки у нее дрожали от ярости, но она держалась, не желая кричать, как я мгновение назад. – Ты теперь принадлежишь ей. Уходи, чтобы мне не пришлось отправить гонца за стражами магистрата.

Я смотрел в ее жесткие глаза, мое негодование и презрение отступило, оставив пустоту. Не этого я хотел.

– Мама… – сказал я, переходя на сиенский язык.

– Что? Ты станешь меня осуждать? Винить за то, что я искала безопасности, что благодаря мне ты ступил на золотую дорогу, самую ослепительную в наши тяжелые времена? Твои слова подобны стрелам, которые ранят мое сердце, но оно уже привыкло к боли. А теперь иди. Стань инструментом высохшей старухи, которая жива только благодаря своей ненависти и злобе. Когда меня спросят, где мой сын и как он служит империи, я буду говорить, что он мертв.

Я сглотнул горький комок, и меня наполнил первобытный страх ребенка, осознавшего, что мать его бросила и никогда не вернется. Меня удивило то, как много для меня значила женщина, чью правду, надежды и страхи я начал понимать, когда ее потерял.

– Мне очень жаль, мама, – сказал я. – Наверное, мне не следовало приходить сюда, чтобы тебя увидеть.

– Не следовало, – твердо сказала она.

Она долго на меня смотрела. Затем без сил опустилась на стул, словно ее удерживал на ногах только жар гнева.

– Тебе нет здесь места. И нигде в империи. Для тебя лучше всего бежать как можно дальше на Запад и больше никогда не возвращаться. – Она наклонилась над столом и взяла мою левую руку в свои. – Но я рада, что снова увидела своего сына, пусть и в последний раз. Мое сердце болит от того, какую дорогу ты выбрал, но это потому, что я тебя люблю.

– Материнская любовь не должна причинять боль.

Она улыбнулась, но в ее глазах я видел глубокую печаль.

– Моя постоянно причиняет мне боль.

Я не знал, что ответить на ее слова, но в этом и не было необходимости.

Мы сидели за столом, чай остывал в чашках, а сумерки уступали место вечеру.